Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Михайловский замок и две выставки

Русский музей в последние годы стал откровенно интересен. И выставки у них с изюминкой и вкусом, и в экспозиции все время стараются что-то оживить, и в подобранных под свою руку дворцах кипит работа. Вот, например, в Михайловском замке восстанавливают интерьер за интерьером. Кто был в Гатчине, знает, как классно выглядит тамошний стиль Марии Антуанетты Людовика XVI - но городская резиденция императора, как ей и положено, влегкую делает резиденцию загородную. Даже широкая золотая кайма вокруг пилястров и зеркал, на которой яркая цветочная роспись, не выглядит вульгарно ни в малейшей степени. Вспоминается старая мудрость, что противоположность роскоши - вовсе не нищета, но безвкусица. Определенно надо сходить в Михайловский замок с фотоаппапратом и поснимать - интересного не меньше, чем в Гатчине или Павловске. Кстати о Павловске - некоторые мотивы, которые мне там безумно нравились, оказались взятыми как раз из Михайловского замка. Например, есть там такой Третий проходной кабинет, страстно любимый мною за три вставки из синего стекла, по которым роспись. В Спальне МФ из синего стекла - филенки дверей. Красиво, необычно и вообще козырно.

Домонгольские клады очень интересны и подробностями, и общими ощущениями. Во-первых, там видно, насколько домонгольская русская ювелирка - синтез того, что взято извне и переработано в свое. Витрина скандинавского, витрина греческого, витрина грузинского, витрина арабского - все никак не спутаешь ни между собой, ни с русским. Ходить и отслеживать, откуда что взялось и как где преломилось, крайне интересно. Во-вторых, по кладам видно, насколько разным был стиль в разных углах Руси. Юго-запад, типа киевско-черниговского, никак не спутаешь с северо-западом, который Новгород. Северо-восток - особый. Рязань - совсем уж особая. И дело даже не в форме знаменитых височных колец, но именно в том, где чего больше откуда взято и как преломлено. Отличается ничуть не меньше, чем, допустим, Умбрия с Тосканой, а Лациум с Венето. Нас редко и мало учат тому, как различались между собой части Руси, - а ведь очень зря.

Выставка времени Петра изобилует прежде всего портретами, от весьма средних до прекрасных, но везде любопытно. Я туда шла за двумя впечатлениями: разные лица одного Петра и три Петра на смертном ложе. Остальное, впрочем, тоже впечатлило: когда одна эпоха смотрит сотней глаз со всех сторон, начинаешь в нее погружаться. Прекрасны два зала парсун, особенно суперский Тургенев (типоштирлицу, правда, Андрей Бесящий больше глянулся). Прекрасна половина зала, где сплошь работы Ивана Никитина, от сомнительной Кантемир и ранней, но чудесной, Прасковьи Иоанновны, до несомненного гетмана под вопросом. Петр тоже лучше всего, все-таки, небольшой никитинский. Не зря Мари-Анн Колло именно с него голову Медного всадника делала. Хотя и большой французский Петр Натье, и младой героический английский Петр Неллера превосходны, по живописи уж точно. У южнославянских Петров неимоверно южнославянские лица. У голландских Петров франко-голландские лица. У маленькой русской иконы маленького Петруши лицо иконного ангела. Я понимаю, что Петр позировал в лучшем случае час Никитину и два часа Натье с Неллером, а дальше народ писал по памяти или списывал друг у друга, но все-таки это отдельная фишка - как художник подминает модель под свой национальный стереотип. Помню я из детства китайского Ленина - был вполне Ленин, но что слегка китаец, сомнению не подлежит.

Но главная приманка выставки была, конечно, три посмертных портрета Петра. Выставлены они крайне грамотно - в центре зала стендами отгорожена круглая комнатка, там два костюма Петра, погрудная деревянная скульптурно-восковая персона, посмертная маска и эти три полотна. Я их хотела вместе посмотреть еще с тех пор, как прочла замечательную книгу Молевой о Никитине.

Определенные вещи видишь только вот так, перед картинами, причем сразу всеми - фотографии не передают. Списать Петра было поручено сразу трем художникам - Таннауэру, Караваку и (согласно точке зрения искусствоведов еще с конца 19 в.) Никитину. Только стоя перед ними тремя можно понять и всю разницу школ и уровней, и мелочи бытовые, типа той, что работали все трое у гроба, похоже, одновременно, мольберт каждого стоял со своей стороны.

Молева: "Таннауэр... очень небольшой художник, скромный ремесленник, работающий в определенных, разученных цветовых сочетаниях синего и коричневого, боящийся красок и становящийся в тупик перед каждым новым их сопоставлением. Каким резким диссонансом, отвлекающим внимание от Петра, смотрится алое покрывало у зеленоватого выбеленного лица в подобном никитинскому изображении царя на смертном ложе - "списать" умершего было поручено обоим придворным живописцам".




"Каравак далеко не первоклассный художник. Ему, несомненно, хорошо знакомы принципы парадного портрета, созданного Риго и Ларжильером, где человек как гибкое и изысканное растение вырастал из вихря великолепно переданных драгоценностей, тканей, вещей. Но у Каравака нет умения легко и сложно компоновать натюрморты, сообщать фигурам движение и связывать его с неудержимо праздничным каскадом тканей, разноообразить фоны. Фигуры на его портретах застывают в скульптурной неподвижности платьев, в одинаковых разворотах, кажущихся плоскостными, раз в них нет внутреннего движения... Что же касается характера, то он и вовсе не входил в поле зрения Каравака".




"Петр удивительно человечен и в том последнем изображении, которое пишет Никитин. Тема усопшего на ложе смерти решалась многими художниками - для потомков, не представляла ничего особенного, нового, но то, как подошел к ней Никитин, было совершенно необычным. Лицо Петра ничем не выдает свершившегося. Оно в глубоком, может, слишком глубоком оцепенении сна, и лишь взволнованная живопись, неверный свет, манера, стремительные, широкие мазки, напряженность цвета говорят о трагизме минуты.
Никитин и увидел его так, как потрясенное сознание воспринимает только что умершего: подушка, лицо, взгляд живого на ушедшего - с высоты роста вниз, на постель и ощущение заслоняющего собой все, будто поднимающегося перед глазами образа...
Никогда раньше, да и долгие десятилетия позже русским художникам не будет доступно такое полное выражение в живописи внутреннего своего переживания. Лишь в преддверии нашего столетия почерк живописца станет прямым зеркалом его чувства во всем - от композиции, точки зрения, цвета до ритма мазка. Никитин в порыве человеческого отчаяния делает фантастический, немыслимый скачок во времени, и его "Петр" получает от историков определение незаконченного, незавершенного, этюдного, хотя этюда как такового русские живописцы тех лет себе попросту не представляли: они не испытывали потребности в записи частного впечатления от увиденного".




Как-то так, да.

Tags: Русский музей
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments