Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

М.М. Бобров "Записки военного альпиниста". К Дню Победы

"...Наши разведчики проникли на вражеские артиллерийские позиции в район железнодорожной станции Дудергоф (ныне ст. Можайское), на Воронью и Кирхгофскую горы и на Гостилицкие высоты за Петергофом и, захватив двух «языков», доставили их в город. У немецких артиллеристов в планшетах нашли круглые пеналы, в которых лежали свернутые в рулоны фотографии панорамы города, сделанные мощными фотообъективами... Слева на фотографии были видны высокие портальные краны в морском порту. Красные стрелки указывали, сколько километров до кранов, а синие – сколько метров до объектов (Балтийского завода, Адмиралтейской верфи или стоящих у заводских стен кораблей). Видим купол Исаакиевского собора, и вновь красная стрелка, указывающая километраж, и синие – метраж до различных объектов. И так до всех бликующих доминант: Адмиралтейства, Петропавловки, Инженерного замка, вплоть до Александро-Невской лавры, с указанием количества километров и метража... Весь город на фотографии был разбит на квадраты, а все подлежащие обстрелу объекты – помечены номерами: Эрмитаж – № 9, Дворец пионеров – № 192, и так все театры, музеи, школы, заводы, госпитали. Эту фотографию я видел несколько раз и хорошо ее помню. С Вороньей горы и сейчас невооруженным глазом хорошо просматриваются яркие, ослепительно блестящие на солнце золотые шпили и купола.
Стало ясно, что все бликующие точки города необходимо спрятать от врага, замаскировать".

"Один из крупных «специалистов» предложил разобрать все золотые купола и шпили. Против этой идеи буквально восстали и разнесли ее в пух и прах главный архитектор города Н.В. Баранов и начальник Государственной инспекции охраны памятников Н.Н. Белехов. Другое предложение заинтересовало: построить леса и с их помощью закрыть бликующие вершины города. Но где взять столько материалов, когда все шло на строительство оборонительных сооружений? Любая зажигательная бомба, попавшая на леса, сожжет их.
Один военный предложил использовать для маскировочных работ аэростаты воздушного заграждения. Попробовали. Аэростат сносило осенним балтийским ветром, подвешенного на стропах человека раскачивало, как на гигантских качелях. К объекту подступиться было невозможно. Прошло предложение молодого архитектора Василеостровского района Н.М. Уствольской. Наталья Михайловна, сама альпинистка, предложила использовать для этих работ находящихся в городе альпинистов".

"Шпиль Петропавловского собора решили покрыть шаровой масляной краской, которой красят военные корабли, ею уже были покрыты купол и звонницы Исаакиевского собора. Эта краска хорошо сливается с осенним мглистым ленинградским небом и плохо просматривается с артиллерийских позиций фашистов. Позолота на этих соборах производилась с помощью гальванопластики, через огонь и держится прочно, поэтому серый камуфляж в дальнейшем можно спокойно снять химикатами, не повредив позолоты. Все остальные шпили и купола предложили закрывать чехлами, так как они покрыты тончайшими листами сусального золота, посаженными на клей, и если маскировочную серую краску с этих шпилей смывать химикатами, то снимется и тончайшая позолота.
Гладкие, с вертикальным взлетом шпили, колеблющиеся на ветру, – это совсем не горы. Так, например, при сильном ветре амплитуда раскачивания шпиля Петропавловского собора доходит до 1,8 метра. Технику альпинизма надо было приспособить к совершенно непривычным условиям. Каждый объект маскировки имел свою неповторимую форму и конструкцию, требовал особого подхода. Но никто из будущих маскировщиков не мог похвастаться опытом подобной работы, за исключением, пожалуй, Алоиза Зембы, который обучал технике альпинистской страховки рабочих-ремонтников при маскировочной работе купола и звонниц Исаакиевского собора. По его методике и с его помощью рабочие покрасили золотой купол серой краской за неделю. Красили несколько человек сразу со всех сторон, спускаясь сверху по куполу на веревках, закрепленных за перила у верхнего фонарика. Купол Исаакиевского собора окончательно покрасили 11 июля 1941 года".

1. Адмиралтейство.

"Учитывая центральное расположение сверкающего шпиля Адмиралтейства и находящихся рядом важных командных объектов – штабов Ленинградского фронта, воздушной армии, Балтийского флота, Управления ленинградской милиции, Высшего военно-морского инженерного училища имени Ф.Э. Дзержинского, Эрмитажа, решили начинать с Адмиралтейской иглы".

"...как мы ни старались изыскать способы и варианты восхождения предыдущих реставраторов и ремонтников на шпиль, кроме уже известного стандартного строительства лесов, ничего не нашли.
Проникнуть внутрь шпиля к «шарику», чтобы подвесить блоки, практически невозможно. Каркас из лиственницы сконструирован таким образом, что не только тело, но местами и руки не протиснуть. И вся эта прекрасная деревянная основа обшита медными листами и позолочена. В такую архитектурную святыню рука не поднимется вбивать скальные крючья.
Мы долго думали с Алоизом над тем, как проникнуть наверх, не повредив поверхности шпиля. Попробовали осуществить способ подъема без лесов Петра Телушкина, который в 1830 году на одних веревках поднялся к вершине шпиля Петропавловского собора, чтобы исправить после ураганного ветра ангела на кресте. Но увы! Алоиз после ранения не смог это сделать. Я поднялся на высоту около шести метров, и на этом силы мои после госпиталя были исчерпаны. Дело остановилось. Как повесить блоки, чтобы одеть в гигантский маскировочный халат шпиль Адмиралтейства? Его уже сшили из мешковины буквально за одну ночь, получилась махина весом в полтонны.
Расстроенные, мы с Алоизом стояли у верхнего фонарика на балконе под основанием шпиля... Как вдруг неожиданно услышали голос Оли Фирсовой, призывающей посмотреть вниз, в Александровский сад.
Там под кронами деревьев стояли большие аэростаты воздушного заграждения, которые на ночь поднимались в ленинградское небо для защиты города от вражеских самолетов. Перед подъемом их осматривали воздухоплаватели с маленького шарика-прыгунка (диаметром пять метров), чтобы расправить на аэростате складки, поставить заплаты и исправить другие технические неполадки. Ольга с озорным блеском в глазах посмотрела на нас и сделала дерзкое предложение: использовать этот самый шарик-прыгунок для подъема наверх.
...Командующий артиллерией фронта генерал Одинцов поручил это задание опытному летчику, наблюдателю-воздухоплавателю старшему лейтенанту Владимиру Григорьевичу Судакову. Мы поставили перед ним основную задачу: повесить на штоке под основанием кораблика-флюгера веревку, по которой мы могли бы подняться наверх с помощью альпинистской техники...
Однако это оказалось делом сложным. Шквалистые ветры мешали подняться Владимиру Судакову, не давали возможности легкому одноместному шару приблизиться к шпилю. Каждую минуту грозила опасность: стоило шару лишь слегка задеть за острую пластину кораблика – и катастрофа неминуема.
...Только на пятнадцатый день поступило сообщение: полный штиль, ветра нет. В один из последних сентябрьских дней в пять часов утра с земли мы начали вместе с бойцами подавать вверх на репшнуре шар-прыгунок с В. Судаковым.
...В момент подъема шара я находился на балконе у фонарика. Когда шар поднялся до моего уровня, я подтянул его к балкону. Веревкой зацепил вкруговую шпиль, чтобы шар не сносило и он пошел с воздухоплавателем к кораблику наверх. Судаков ловко набросил сверху на кораблик веревку в виде большой петли-«аркана» и затянул ее на штоке. Все это было сделано в считаные минуты – мастерски.
...Повиснув вчетвером на подвешенной Судаковым веревке, мы убедились в ее надежности. Дальше все было делом техники. Надев грудную обвязку и беседку для сидения на веревке, я пошел наверх, передвигая по веревке два страховочных узла-«прусика». Отдыхал через каждые 5–6 метров. Чем выше поднимался, тем шире открывалась панорама города. Видны были разрывы снарядов. Два из них – неподалеку от Адмиралтейства: один снаряд упал в Неву, подняв мощный столб воды (вероятно, стреляли по Дворцовому мосту), второй попал в здание университета, и там начался пожар.
Прохожие останавливались, задирали головы и подолгу смотрели, как человек карабкается на шпиль. Но вот и конец 32-метрового подъема.
...Из-за ветреной погоды не удалось сразу поднять чехол. Ветер мог надуть его, как распущенный парус, и повредить корону, на которой был подвешен блок. Пришлось ждать, пока стихнет ветер. Паузу решили использовать для маскировки кораблика, короны и штока. Девочки нарезали из брезента длинные полосы и скатали их как бинты для того, чтобы обинтовать шток и корону. В швальне был сшит чехол с завязками, чтобы укрыть флюгер-кораблик.
...Я занял место в парашютной подвеске, прихватив с собой сумку от противогаза, набитую брезентовыми бинтами, индивидуальную страховку с карабинами, суровые нитки с иглой, надев, как солдатскую скатку, через плечо свернутый чехол для кораблика, и только после этого поднялся на пассажирском блоке (так мы стали называть блок, на котором поднимались) к яблоку. Там, отстегнувшись от парашютных лямок, перешел на самостраховку, поднявшись на корону, и по конусу штока вышел на кораблик. Приступил к его маскировке".

"Наконец в относительно тихую погоду матросы вынесли на крышу Адмиралтейства громадный чехол, собранный с помощью бечевок наподобие занавески-маркизы, чтобы он не парусил. На грузовой лебедке начали поднимать огромный маскировочный чехол наверх. Одновременно на втором пассажирском блоке поднимали меня. Я прочно закрепил чехол наверху. Теперь вверх пошла Ольга Фирсова. Она отказалась от парашютных лямок и села на скамью-дощечку, которую называла «душегубкой». Оля ножом понемногу подрезала стягивающие бечевки, и гигантский чехол постепенно распускался на необходимую длину.
Задача женской связки Оли и Али состояла в том, чтобы, спускаясь от кораблика вниз, стягивать облегающий шпиль чехол с двух сторон руками к себе и сшивать его бечевкой, продетой в ушко специальной длинной иглы. Ею шьют паруса. В народе такую иглу называют почему-то цыганской. Это была изнурительная работа. Приходилось часами висеть над обстреливаемым городом и класть стежок за стежком, прочно сшивая чехол по вертикали. Ольга уже прошила от яблока вниз метров пять, когда со стороны Дворцовой площади из-за облаков на бреющем полете выскочил фашистский истребитель и с ходу дал пулеметную очередь по шпилю Адмиралтейства. Пули пробили обшивку совсем рядом с Ольгой.
Олю пули не задели. Мы быстро спустили ее вниз. В ее широко открытых глазах читалось удивление, она только промолвила: «Ребята, я видела лицо летчика». Испуг к ней пришел лишь поздно вечером".

"Позднее, в 1942–1943 годах, Ольга Афанасьевна Фирсова неоднократно покоряла шпиль Адмиралтейства с целью реставрации обветшалой мешковины, покрывавшей иглу. Ставила заплаты на мешковине, вновь ошпаговывала репшнуром чехол, делала перетяжки. Маскировочный халат из мешковины из-за сильных ветров, дождей, снега быстро приходил в негодность. Его секло осколками бомб и снарядов, и он требовал своевременного ремонта.
...И вот пришел последний, тридцатый день апреля 1945 года, когда специальная маскировочная бригада получила приказ начальника МПВО Ленинграда генерала Е.С. Лагуткина демаскировать золотые вершины города. Адмиралтейство – символ морской славы города, всеми любимый памятник. С него и решено было начать.
И вновь в своей видавшей виды брезентовой штормовке Оля висит под облаками – сюда едва доносится щебетание птиц, людской гомон, автомобильные гудки. Кругом – необъятная ширь, одетые в кумач улицы и проспекты. Город готовится к встрече 1 Мая. Как Оля ждала этого дня!
Ольга сбрасывает чехол, и вдруг, словно вынырнув откуда-то, ослепительным золотом засиял кораблик – символ нашего города. Фирсова услышала сильный гул. Что там внизу? Это матросы на Дворцовой площади бросали вверх бескозырки и кричали «Ура!». Они готовились к первомайскому параду и приветствовали смелого человека, который на головокружительной высоте высвободил из плена кораблик.
Но впереди самое трудное – распороть сверху вниз гигантский чехол, облегавший шпиль. И обязательно с подветренной стороны. Тогда коварный ветер станет союзником и прижмет мешковину к шпилю. Начни вспарывать мешковину не там, где следует, произойдет непоправимое – ветер начнет трепать и рвать чехол, который превратится в гигантский парус и может повредить верхнюю часть иглы, где находятся кораблик, корона и яблоко…
Ко всему Оля нечаянно полоснула ножом руку – хлынула кровь на мешковину, на штормовку. Она собирает все силы, надрезает веревку, опоясывающую чехол, и гигантская одежда, плотно прижимаемая ветром к шпилю, медленно сползает к балкону у фонарика.
Те, кто смотрел телевизионный фильм «Летопись полувека», запомнили уникальные кадры кинохроники, посвященные демаскировке шпиля Адмиралтейства, где Ольга Фирсова, вспарывающая ножом чехол, снята крупным планом оператором Глебом Трофимовым. И на солнце ярко вспыхивает золотая восьмигранная игла..."

"Нас часто спрашивают: «Почему вы, маскировщики-верхолазы блокадного времени, не оставили на вершинах золотых доминант никаких памятных записок, как это делают альпинисты при восхождении?» Может быть, и надо было что-то написать. О чем? О голоде, холоде, обстрелах и смерти? Голова была занята другим – выстоять, выжить, спасти себя, спасти архитектурные и исторические памятники и жителей героического города. После реставрации 24 августа 1999 года мне удалось подняться к кораблику и поцеловать его".


2. Инженерный замок.

"Шпиль Инженерного замка не так высок, всего 67 метров, но он служил хорошим ориентиром в этом районе для прицельной артиллерийской стрельбы фашистов. В самом замке располагался военный госпиталь, рядом – Русский музей, военная комендатура города, военно-инженерное училище, Ленэнерго. В Летнем и Михайловском садах под кронами деревьев были расположены склады боеприпасов. Соляной городок тоже заняли под военные склады и т. п."

"Подходы к шпилю несложные, но проблема осталась та же, что и на Адмиралтействе: как поднять и подвесить блоки на крест шпиля для чехла, не повредив его? На этот раз веревку закрепили наверху без помощи аэростата. Поднявшись выше колокольни к «факелам», положили между ними и шпилем доски, на них поставили легкую выдвижную лестницу-стремянку. Сократив значительное расстояние по высоте и подойдя ближе к кресту со стремянки, мы забросили гирьку, привязанную к репшнуру на крестовину. Протравив гирьку вниз, привязали к концу репшнура основную альпинистскую веревку диаметром 10 миллиметров, протащили ее через крестовину и, поднявшись по ней на вершину шпиля с помощью схватывающих узлов-«прусиков», закрепили наверху блоки.
Через блоки на шпиль Инженерного замка подняли такой же маскировочный чехол, что и на Адмиралтействе. Его сшили девушки-матросы в той же швальне Адмиралтейства. Особых проблем с подъемом чехла не было. Погода стояла тихая, безветренная. Мы с Алоизом его тогда полностью распустили до самого низа и до прихода Оли и Али прихватили в некоторых местах репшнуром, чтобы не парусил. Сшивали его наши отважные девушки".

"ИЗ ДНЕВНИКА: 17 октября 1941 года
«Сегодня выпал первый снег и накрыл Ленинград плотным белым покрывалом, температура опустилась ниже нуля. К концу подходит работа на Инженерном замке. Все идет хорошо. Над городом мы висим уже больше месяца. Поражают нас не бомбежки и обстрелы, а строгая мужественная красота города. Сверху можно часами любоваться его планировкой и стройными рядами зданий (правда, кое-где уже разрушенными), прямыми улицами, каналами, парками. Войну выдают часовые в Летнем саду, охраняющие склады боеприпасов, покрытые брезентом. На Марсовом поле взметнулись в небо стволы зениток... А внизу, прямо под нами, зияющая пустота от авиабомбы, начисто снесшей Парадную столовую замка и похоронившей многих тяжелораненых, не успевших уйти в укрытия подвального помещения".

"Тяжело было девушкам на шпиле Инженерного замка в конце октября и в ноябре на ледяном ветру. Промерзали они до костей. Каждое утро бойцы во главе с лейтенантом помогали маскировщикам добраться с крыши на шпиль. Вручную на лебедке поднимали они девушек и, закрепив веревки, договаривались, когда спускать альпинисток. Работа шла успешно. Маскировочный чехол уже был почти зашит. Оставалось еще обшить мешковиной блестящие «факелы», высота которых 1,7 метра.
В самый последний рабочий день произошло непредвиденное. Как всегда, бойцы подняли девушек наверх и привязали веревку. Договорились, что спустят в четыре часа дня. Днем была сильная бомбежка. В госпитале начался пожар. И про них забыли. Солдаты так и не пришли.
В двенадцатом часу ночи ходячие больные госпиталя увидели девушек и помогли им спуститься. Днем шел мокрый снег, они промокли и страшно озябли, провисев на шпиле 16 часов. Оля добралась домой ночью, чуть живая. Ее мать Людмила Харитоновна, отпаивая ее кипятком, рассказывала: «Ходила я сегодня отовариваться по карточкам в Елисеевский магазин, вижу, люди куда-то вверх смотрят. Глянула я – два человека висят на шпиле Инженерного замка, чехол обшивают. Подумать только! На такой высоте! В такой холод!» Ей и в голову не приходило, что Оля работает на высотной маскировке. Дочь не рассказывала матери ничего, чтобы уберечь от переживаний, излишних страхов.
Эпизод на шпиле для Али не прошел даром. Она серьезно простудила почки. И уже не оправилась от этого заболевания. С каждым днем ей становилось все хуже. Но она не поддавалась слабости, заставляла себя вставать и идти на работу".

3. Петропавловский собор.

"ИЗ ДНЕВНИКА: 1 ноября 1941 года
«Мы с Алоизом теперь не верхолазы. Нас срочно перевели на другие работы: снимаем люстры в Петропавловском соборе. Крепость сильно бомбят и обстреливают. Люстры от сотрясения здания собора могут сорваться с потолочных креплений и разбиться. Торопимся выполнить эту работу, чтобы поскорее приступить к маскировке самого высокого шпиля города. Холодно, но морозов еще нет, а на морозе краска на шпиль будет ложиться плохо. Девочек встречаем редко, но мы в курсе дел друг друга. Дополнительное питание в госпитале Инженерного замка кончилось. С тех пор как ушли в Петропавловку, обходимся только продовольственными карточками служащих. Дома у меня и Алоиза начинают болеть родные, помогать трудно, да и нечем. Сторож собора, его зовут Максимыч, обещает нас иногда потчевать голубями, которых можно поймать на колокольне, чердаке или под куполом над алтарем»".

"ИЗ ДНЕВНИКА: 20 ноября 1941 года
«Сегодня в пятый раз сокращаются продовольственные нормы. Военный совет фронта принял решение рабочим выдавать 250 граммов хлеба в день, а служащим, иждивенцам и детям – 125 граммов. Это уже точно голод, чувствуем на себе.
Пошла неделя, как мы работаем на шпиле. Тянем наверх лебедку и тросы, готовим блоки для подвески. Подвозим шаровую (корабельного цвета) краску. Морозы начинают крепчать, а силы сдавать. Все труднее и труднее подниматься по колокольне к фонарику: ноги дрожат, сердце из груди выскакивает. А главный штурм и выход наружу по трапу к ангелу еще впереди. Сторож Максимыч старается для нас: ловит голубей и ворон. Мясо голубей нежное и вкусное, вороны пожестче. Два сына Максимыча погибли на фронте. Жалко старика, но с его помощью ноги пока носят.
Оборудовали себе жилище под лестничными маршами, ведущими на колокольню. Здесь никакие бомбы и снаряды не достанут. Расположились на могилах, прямо на надгробных плитах сына Петра Первого царевича Алексея, его жены принцессы Шарлотты и родной сестры Петра Марии. Обили вход в закуток досками и войлоком, хорошо утеплились, сделали внизу лаз, как в собачьей будке, чтобы меньше тепло уходило. Поставили печурку-буржуйку, а трубу от печи вывели на улицу через главный вход. Надгробные плиты застелили досками. Из разрушенного рядом жилого дома принесли широкий матрац, а из своего дома – спальные мешки. Теперь не будем попусту тратить силы на переходы домой и обратно – ночуем в крепости»".

"мы добрались до верхней открытой колокольни и вошли в металлический шпиль. Он промерз и был покрыт изнутри инеем. Я со свечой в руке шел впереди, за мною, прихрамывая, поднимался Алоиз... От многочисленных поворотов винтовой лестницы голова у меня начала кружиться.
Вот наконец и вертикальная лестница-стремянка, ведущая к последней площадке у лаза, выводящего наружу.
«Миша, осторожно! – предупреждает Алоиз. – Ступени здесь далеко одна от другой. Ногу задирай повыше. Если оступишься, то костей на этой лесенке наломаешь больше, чем сорвавшись со шпиля».
Поднявшись к лазу, я помог Алоизу выбраться на последнюю площадку. Обнявшись, мы почувствовали, как под напором ветра уходит в сторону шпиль.
«А что же на шарике делается! – воскликнул Алоиз. – Наверное, как на качелях!»
Сейчас мы находились на отметке 103 метра – выше креста Исаакиевского собора на 1,5 метра. Но высота здесь чувствовалась гораздо острее, чем на шпилях Адмиралтейства и Инженерного замка. Голова слегка кружилась, почему-то подташнивало. Завтра предстоял подъем к ангелу – еще 19,5 метра хода по вертикали снаружи на ледяном ветру. Алоиз, глядя на город сверху, тяжело вздохнул: «Ну что ж, Миша, полюбовались, и будет. А теперь займемся делом».
...Дул пронизывающий ледяной ветер. В последний раз Алоиз проверяет мою обвязку, крепление троса. Поправив на моем плече бухту репшнура и сумку с инструментом, под напутствие напарника «Вознесись, Мишуня, до ангела!», я протиснулся через узкий лаз наружу и, ухватившись за наружные скобы, начал подтягиваться вверх. Выход и вход в это маленькое окошко – очень неприятная процедура. Стоя на нижней скобе, я глянул вниз и вдруг почувствовал себя парящим в воздухе. Голова закружилась. Ноги стали слабеть. Почувствовав недоброе, Алоиз моментально обхватил мои ноги левой рукой, не выпуская из правой страховочный трос. Твердым голосом дважды повторил: «Миша, спокойно! Не смотри вниз! Не смотри вниз! Гляди вперед, на тот берег Невы!»
Успокоившись, почувствовав, что слабость прошла и появилась уверенность, твердость в руках, я размеренно, соблюдая правила техники скалолазания, двинулся вверх, в сумрачное ленинградское небо.
Поднимался не спеша, сберегая силы для выхода на шарик. Там отрицательный уклон. Чем выше поднимался, тем явственнее ощущал ось раскачивания шпиля. Ощущение было такое, словно взбирался на высокую мачту яхты, дрейфующей на штормовых волнах. Мне было известно, что конструкция шпиля замечательного инженера Д.И. Журавского рассчитана на скорость ураганного ветра до 47 метров в секунду. Таких ветров за всю историю города не наблюдалось. Запас прочности конструкции, таким образом, был велик. Но сведения эти мало утешали...
Страховал Алоиз виртуозно, не мешая тросом при движении, не тянул вверх, не позволял тросу провисать, а легко, ненавязчиво и технично вел напарника к шарику. И все-таки одолеть его в тот день мне не удалось. Не удалось и в последующие пять дней. Не было чувства страха. Было чувство бессилия: не подтянуться к следующей скобе, не подтащить себя под отрицательный угол к шарику. Всему виной был голод...
Спустившись до лаза, я отогревал руки, восстанавливал дыхание и силы. Шпиль содрогался от рвущихся рядом снарядов. И снова попытка. Стрельба идет вовсю. На шпиле я как на ладони, открыт для всех ветров и снарядов. Но мысли заняты другим – одолеть слабость.
...И вот решающий день штурма, седьмой по счету. Мороз за тридцать пять. Вот он, такой близкий и такой далекий шарик. Остановился, почти упираясь в него головой...
Верхушка шпиля ходила ходуном от ветра. Парусность создавал не только шар, но и ангел с распростертыми крыльями (его площадь около 17 квадратных метров) и крест. Освободив ногу, я подал сигнал Алоизу, двумя руками взялся за скобы повыше, начал подтягиваться вверх-назад, уже нависая спиной к земле, чувствуя, что отклоняюсь, ухожу от шпиля все больше. Еще несколько усилий… и мое тело вновь принимает вертикальное положение. Дальше уже нормально продвигаюсь вверх по ступеням шара. Экватор остался позади.
...Я организовал надежную самостраховку у основания креста и отстегнулся от троса. Достав инструмент, закрепил на крестовинах четыре петли для подвески блоков и спустил вниз конец репшнура, к которому Алоиз привязал блоки. Вытянув их наверх, закрепил: два малых блока – для подъема ведер с краской и два основных – для нас с Алоизом.
На следующий день мы продели через блоки тросы и протянули их на лебедку, установленную выше курантов. Теперь можно было приступать к покраске шпиля, работая вдвоем одновременно, независимо друг от друга. Ведра с шаровой корабельной краской подавали наверх два бойца, специально выделенные нам в помощь.
Довольные и счастливые, в эту ночь мы ушли с Алоизом ночевать ко мне домой на Малую Пушкарскую улицу. Однако начало малярных работ снова сорвалось. Ночью, ближе к рассвету, сторожа собора Сергея Максимовича Ярошевича разбудил странный гул. Содрогаясь, гудел шпиль. Глянув наверх, старик догадался, в чем дело: флюгер заклинило наброшенными тросами, и он перестал вращаться. Дело могло кончиться бедой. В морозную ночь встревоженный сторож прибежал на Малую Пушкарскую и поднял нас с постелей. Еще издали услышали мы зловещий лязг и гул. При свете выглянувшей из-за туч луны с ужасом увидели, что ангел на шпиле, как нам показалось, кренится под порывами ветра, словно кто-то пытается сбросить его вниз. Поднявшись наверх, мы обнаружили, что ангел своими крыльями закрутил тросы и лебедку подняло к потолку звонницы. Пришлось обрубить тросы. Мы с Алоизом после этого решили закрепить петли для подвески блоков не на крестовине, как это мы делали, а у основания креста. Теперь они легли на экватор шара, и блоки уже не мешали вращению ангела, вновь обретшего свободу".

"Вооружившись кистями и ведрами с краской, подвешенные в парашютных лямках, мы принялись закрашивать золотой шпиль с крестом и ангела в цвет мглистого неба. В сильные морозы краска ложилась плохо, отваливалась слоями. Пытались прогревать поверхность шпиля паяльной лампой. Не помогало. Вновь и вновь приходилось наносить краску на одно и то же место. Работа наша казалась бесполезной.
Самое большое впечатление осталось от работы на ангеле. Сидя на крыле ангела, окрашивая крест и самого ангела, мы легко проворачивали его в штиль вокруг креста. Ощущение незабываемое – паришь вместе с ангелом над городом".

"Отогревались мы в своем закутке. Буржуйка служила надежно.. Миниатюрное жилище оказалось очень уютным и теплым. На стенах висели тросы, веревки, репшнуры, обвязки, карабины, куртки, ватники. На полках, сооруженных Алоизом, расставили его книги – Джека Лондона, Вальтера Скотта, книги по альпинизму. Алоиз увлекался приключенческой литературой и вообще был романтиком. Поначалу мы питались по карточкам в столовой военного трибунала, размещавшейся в Петропавловской крепости, куда нас прикрепили. Алоизу там очень нравилась одна девочка-официантка: очень красивая была. Она тоже симпатизировала ему. Приходят обедать военные, а она кричит: «В первую очередь обслуживаем верхолазов!» Быстренько берет наши талончики, несет еду... Но однажды в столовую попала бомба. Когда разгребали развалины, вытаскивая погибших, нашли руку этой официантки. Алоиз прижал эту руку к груди, обхватив ее двумя руками, как грудного младенца, и долго ходил с ней. Потом подошел к телам погибших и бережно положил там ее руку. «Больше я сюда никогда не приду», – сказал Алоиз.
С тех пор мы стали готовить сами, на буржуйке"

"Работать приходилось в основном по ночам. Фашисты не хотели лишаться последнего крупного ориентира. Когда красили шпиль днем, немцы били по маскировщикам шрапнельными снарядами, пытались обстреливать с самолетов на бреющем полете – они старались убрать нас. В темноте мы чувствовали себя наверху спокойней, хотя обстрелы продолжались и ночью, а отсветы пожаров отражались позолотой шпиля. Поэтому мы с Алоизом решили днем отсыпаться в своей келье, а на ночь выползали на шпиль работать".

"31 декабря мы работали на шпиле днем, так как собирались встречать Новый год всей бригадой на квартире у Леонида Александровича Жуковского. Оля Фирсова с Алей Пригожевой должны были подойти к нам после работы на шпиле Инженерного замка. Договорились встретиться у собора, и поэтому мы то и дело поглядывали вниз: не появились ли девушки. За месяц мы покрасили крест, ангела, шар, шпиль и малый купол над верхней звонницей.
Неожиданно начался воздушный налет...
Резко усилился огонь зенитных батарей с бастионов Петропавловки. Бомбы начали падать в Кронверкскую протоку. Слышался нарастающий свист с неба. Мы чувствовали себя беззащитными на восьмидесятиметровой высоте. Выходной лаз на двадцать метров выше. До него быстро не доберешься.
Три бомбы разорвались за моей спиной неподалеку от собора. Обдало жаром, во рту появилась горечь. И вслед за тем оглушило мощным взрывом. Это взорвалась бомба рядом с усыпальницей под шпилем... Взрывной волной меня болтануло маятником метров на шесть. Волна ослабла, и я стал падать вниз-вперед, рывок, как при раскрытии парашюта, трос натянулся, и я стремительно начал приближаться к шпилю. По ту сторону шпиля я увидел встревоженные глаза Алоиза. Но он ничем не мог помочь в это мгновение. Удар был неизбежен. Пытаясь самортизировать, я инстинктивно выставил вперед руки и ноги. Тем не менее встречный удар был сильным. В глазах потемнело, и, теряя сознание, я стал проваливаться в бездонный темный колодец.
Когда пришел в себя, ощутил руки Алоиза, вытиравшего кровь с моего лба. Нас медленно спускали на тросах к верхней колокольне. У лебедки приняли двое солдат-помощников. Голова гудела, в ушах стоял звон, тело отяжелело. Хотелось тишины, покоя. Хотелось вечно висеть без движения в парашютных лямках. Алоиз сделал мне перевязку…
Новый год неожиданно встретили на крейсере «Киров». Нас пригласили в гости моряки, подвозившие снаряды зенитчикам Нарышкиного бастиона. Жуковский представил командиру корабля всю нашу бригаду, рассказал о высотных маскировочных работах, об архитектурных памятниках города.
Больше всего нам, голодным и промерзшим, запомнился торжественный ужин: серые макароны по-флотски, квашеная капуста, репчатый лук. Из НЗ выделили гостям по 100 граммов водки, а девушкам – по плитке шоколада... Должно быть, что-то еще происходило вокруг, но все остальное вытеснила из моей памяти каша – обыкновенная пшенная, рассыпчатая, крупинка к крупинке, мягкая. Такую можно приготовить только в русской печи. С маслом! Это было счастье! Большая глубокая миска счастья! Все вокруг для меня перестало существовать – я ел кашу. Никогда до этого и никогда после я не испытывал ничего подобного. Можно ли было запомнить что-либо еще, кроме такой еды?"

"ИЗ ДНЕВНИКА: 25 января 1942 года
«На Алоиза страшно смотреть: глаза ввалились, ужасно похудел. Ослаб он совсем. Очень боюсь, если так все будет продолжаться, до лета Люся не дотянет. Работать на маскировке шпиля все труднее. Шпиль покрасили, остался купол над звонницей, где куранты. А сил уже мало. Голод косит всех подряд, умирают дома, на работе, на улице. В один из дней середины января, страшно замерзнув и в надежде быстрей обогреться, мы с Алоизом спустились вниз. Максимыча нигде не было. Печь не топлена. Возможно, он пошел ловить голубей. Алоиз остался растапливать буржуйку. Я пошел искать сторожа. Поднялся на чердак, его след на запорошенном снегу уходил в сторону галереи под куполом. Окликнул тихо: «Максимыч». И на галерее пусто. Глянул вниз, в гулкий кратер собора, и обмер: на каменном полу лицом вниз, в крови, недвижно лежал наш добрый старший друг Максимыч. В его неестественно скрюченной руке виднелся веревочный силок. Похоронили Сергея Максимовича Ярошевича на Серафимовском кладбище в братской могиле, вместе с зенитчиками Государева бастиона".

"ИЗ ДНЕВНИКА: 12 февраля 1942 года
«Умерла моя мама Александра Яковлевна Боброва. Зенитчики с крепости помогли с машиной и выкопали могилу на Серафимовском кладбище, работа с мерзлым грунтом была очень трудной. Из досок, валявшихся на чердаке собора и от грузовой шахты колокольни, сколотили гроб. Когда мы опускали гроб, какая-то женщина упала перед нами на колени и умоляла подхоронить ее десятилетнего сына в маминой могиле.
На кладбище стоял грохот, поначалу я думал, рвутся снаряды. Оказалось, что подрывники рвали мерзлую землю под братские могилы и штабелями укладывали трупы во рвы. Грузовые машины беспрестанно подвозили умерших. И цепочкой, друг за другом, сгорбившись, еле переставляя ноги, люди тащили на саночках завернутые в одеяла и простыни трупы своих родных и близких. Казалось, этому потоку мертвецов не будет конца. Вечная память моей дорогой маме и погибшим ленинградцам!»"

"Наша бригада альпинистов-верхолазов начала разваливаться. Алоиз и Аля тяжело больны. Мы с Олей тоже с трудом таскаем ноги. Руководство ГИОПа решило маскировочные работы отложить до теплых времен: на весну и лето.
...Уже значительно позднее, несколько лет спустя, ленфильмовские ребята, которые эвакуировались с Люсей, сообщили мне подробности о его смерти: Люся не выдержал и на Большой земле переел, как только выдали продукты. Тут же свалился с коликами. Мама его, Розалия Мартыновна, еще была жива. Но, увидев, что Люся умирает, легла рядом, обняла его и уже не встала. Такая маленькая, хотела как-то защитить своего ребенка, закрыть собой.
Нельзя было наедаться досыта. Никто за дистрофиками не смотрел. И многие так умирали в Кабонах, что на восточном берегу Ладожского озера. Алоиз умер 30 марта 1942 года. На мемориальной доске киностудии «Ленфильм» среди погибших в Великой Отечественной войне значится фамилия Алоизия Августиновича Зембы.
Оля вся покрылась цинготными нарывами, сильно страдала. Их промывали в поликлинике, а когда не было сил ходить туда, промывала и бинтовала нарывы сама. Шла уже вторая половина марта. Оля заходила к Але домой на Васильевский остров. Стучалась в двери, но никто не открывал. Але стало плохо с того самого дня, когда их долго продержали подвешенными на шпиле Инженерного замка и она очень сильно простудилась.
Так уходили из жизни наши верные друзья, патриоты Великого города: Люся – Алоиз – Алоизий Августинович Земба, – 30 марта 1942 года. Аля – Александра Ивановна Пригожева, – 1 мая 1942 года…"

М.Бобров был направлен на Кавказ в части военных альпинистов. О.Фирсова выжила в блокадном Ленинграде и скончалась в 2005 г.

"После смерти мамы Ольга не могла оставаться одна в трехкомнатной квартире и решила вернуться к занятиям музыкой… Откуда брались силы, чтобы, придя после работы домой и проглотив что-то горячее (кипяток или подкрашенный чай), переодеться не в рабочее, а, как все работники искусств, в выходное платье и идти пешком на Фонтанку, 90, в военно-пересыльный пункт, в котором формировались воинские части после госпиталя? Какое надо было иметь желание! Оля готовила с персоналом концертную программу для уходящих на фронт бойцов. Два-три раза в неделю она ходила на Фонтанку после маскировочных работ, чтобы заниматься музыкой. Ольга Афанасьевна вспоминала:
«Помещение было теплое. Я набиралась сил, как бы стараясь взять тепла про запас. Но руки, застывшие на работе в этих брезентовых рукавицах. Я думала даже, что не смогу уже играть на рояле. Но я играла, и, вероятно, играла прилично.
...Сейчас я не могу понять – откуда черпались силы, или это был старый запас сил или молодость? Откуда что бралось? Без какого-то дополнительного людского влияния на тебя было не прожить. Я четко сознавала, что я кандидат, «довольно скорый, туда, откуда не возвращаются». Все мы сами определяли свое состояние. Свидетельство тому – судьба Али. Ведь она была гораздо моложе меня. Я не думала, что проживу так долго. Но в блокаду мы выжили потому, что надо было идти на работу. Это было сильнее всего.
Я бы наверняка не дожила до конца блокады, если б не работала. Если бы сама себя не мобилизовывала и ежедневно не ходила бы на Неву черпать воду для питья, вырубать маленьким домашним топориком бревна из траншей-укрытий в парке Ленина, чтобы истопить печь. Все это, вместе взятое, сохранило мне жизнь…»".

С Днем Победы.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments