Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Эрмитаж, вчера. Вообще-то личное

Нынешнее столетие революции в Эрмитаже лично я перенесла тяжело, и есь, по-моему, тоже. Пиотровский несколько раз говорил, что столетие - это время, когда то, что было, должно стать историей. Эрмитажники и часы запустили в столовой, где арестовали Временное правительство. Сто лет стояли, теперь пошли. Остановленному времени пора проснуться и сдвинуться с места. Должна быть перезагрузка. То, что было, следует отпустить.

Я под всем этим подпишусь двумя руками, Эрмитаж - необыкновенно мудрое место. Но лично у меня не выходит отпустить, что поделать. Революция для меня - это толпа, коллективное-грязное-агрессивное которой со страшной силой лезет наружу и растет в геометрической прогрессии. Толпа пьянеет и звереет от осуществления подавленных желаний, и чем дальше, тем больше, и в той самой прогрессии. Все то, что на выставке, вся эта безумная и кровавая кумачовость, время срыва в бездну, уже беременное теми кошмарами, которые пришли позже, - для меня оно не окончено. Все слишком близко. Нынешние толпы и то, что они делают, - они все уже ощущаются в котле, который закипал не один год и рванул в 1917.

Толпы имеют обыкновение распускаться и звереть, когда нет сильной руки, держащей их в повиновении. В 1917 г. руки не было. То, что было тогда наверху, в императоры не годилось. Не плохой человек, просто остро не соответствовал занимаемой должности. Да, но ведь сильная рука, которая держит толпу, может наделать такого с этой толпой, что все грехи упертого и слабого правителя отдыхают. Более того, если ты такой умный и благородный, соизволь быть и сильным, что ли. А то ведь не только распустишь все и вся, но и дашь возможность организовать зверье тому, кто не глупее тебя, но благородством ни разу не страдает.

Судьбы частных людей, особенно женщин, попавших в эту мясорубку, вчера воспринимались особенно больно. Я не люблю Ники и Аликс, и, видит Бог, есть за что. Но это не значит, что мне их не жаль. Я не очень уверена, особенно после того, как увидела график императрицына дня и сколько времени она на самом деле занималась своими детьми, что дама была хорошей матерью. Но она была хорошей медсестрой, это несомненно. Глядя на подлинные вещи из госпиталя в Зимнем на фоне огромной, во всю стену Николаевского зала, фотографии этого самого зала в бытность его госпиталем, - белые койки, койки, койки чуть ли не до горизонта, - как-то особенно ощущаешь, что в одежде медсестры Аликс естественна. А ее томные домашние пеньюары, которые она имела обыкновение увешивать полной бриллиантовой, изумрудной или иной парюрой, не говоря уж о парадных платьях, - это все маскарад. Ну не была она императрицей, она была гаремной женщиной дома и хорошей медсестрой на работе.

Тем более жалко детей. Засушенные девочками в записных книжках цветы сохранили вид аккуратный и вполне натуральный. Неподалеку штык - такой же, как тот, какими этих девочек в Ипатьевском подвале добивали.

Я же говорю, не удается отпустить. Прошли мы с есем в качестве противоядия из Малахитового по личным комнатам, посмотрели интерьеры, вышли в Темный коридор - а там вновь кумач и плакаты. Пошли попили кофе. Не помогло. Книжек накупили. К Микеланджело сходили. Тоже не помогло. Ты вроде хотела на третий этаж, в Китай и Японию, напомнил есь. Я не знаю, куда я хочу, сказала я честно, пусть нас Эрмитаж поведет.

Собственно, это была просьба к Тем, Кто Сверху (Эрмитаж, несомненно, место, где до них заметно ближе, чем в обыденной жизни): не дайте отчаяться, покажите, в чем ответ. Вот этому всему. Что до сих пор не закончилось.

Эрмитаж пожал крышей, видимо, улыбнулся и повел. Сначала группа японцев оттеснила в один зал, потом детская экскурсия - в другой, а там мы как-то вдруг оказались возле Тициана, где со связанными руками у столба, отведя глаза, чтобы не было видно, как невыносима боль, гордо и выдержанно принимает в себя стрелы судьбы Себастьян. Через зал ответ стал еще более ясен: там после реставрации появилась "Юдифь" Джорджоне. Есю в свое время тупоумные преподаватели на этой картине сорок минут объясняли, что такое три плана в живописи. Ага, ага, самое такое применение для синхрофазотрона - забивать им сваи. Для меня это совершенно особая картина, все на контрастах. Юдифь очень тихая, очень женственная, могла бы быть Мадонной, - рядом меч, такой нормальный рабочий мужской меч. Который к тому же она держит не то чтобы профессионально, это даже не "наш бронепоезд всегда на запасном пути", но рука с мечом знакома. Невероятно живая и теплая нежнейшая ножка на мертвой голове. Мощный темный дуб и тоненькое хрупкое, почти светящееся дерево рядом. Но вот впервые я подумала о том, что будет во взгляде Юдифи, когда она поднимет его с головы Олоферна на нас. Юдифь выше гнева и выше грязи. Но, конечно, не выше сожаления о том, что Олоферн, которому многое было дано, пошел по тому пути, где его пришлось остановить. Нельзя быть выше глубокого понимания вещей, жалости, наконец, любви к живому. Высшая степень культуры, если хотите - интеллигентности в старом понимании слова. Полное и абсолютное укрощение того зверя, который присутствует в каждом из нас.

Собственно, на мой взгляд, в этом был ответ. Начинать всегда надо с себя. Укротить себя. Властвовать над собой. И - да, вторая половина ответа в том, что мудрость не есть просто понимание того, что совершается вокруг тебя. Понять значит действовать. Вот только на действие ты имеешь право только тогда, когда пропустил это действие через душу, очищенную от зверя. Нельзя стать Юдифью Джорджоне, играя в нее. Но пытаться дойти до ее уровня - обязательная задача. Очень тихая, без наигрыша, без аффектации, без толпы, абсолютно непререкаемая, полная любви и мудрости картина, по мне, самая петербуржская из петербуржских (в старом понимании петербуржского).

Напротив Юдифи сейчас Бегство в Египет, тоже чудесно реставрированное, полное особой музыки, кажется, хорошо прислушайся - услышишь. И рядом Благовещение, такое же, как Юдифь, тихое, непререкаемое и мудрое. Там такое небо и такой золотой свет слева, ах. Такое счастье, которое будет у Марии. А за ее фигурой - такая тьма. Ангел и счастлив, и печален одновременно от того, какую судьбу несет. А Мария с гордым достоинством тициановского Себастьяна и действенной мудростью Юдифи принимает то, что предстоит. И хотя тьма глубока, свет, такой золотой, еще ярче.

Я получила ответ, спасибо.
Tags: Эрмитаж, особенное
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author