Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Categories:

Ингерманландия-1: усадьба Гостилицы

В качестве бонуса к северо-западным крепостям нас завозили в две усадьбы - Гостилицы и Котлы. Насчет их состояния не буду выражаться матерно, а просто мягко замечу, что если бы у нас было столько денег, сколько в Москве, и состояние было бы как в Москве, только много краше. Потому что хотя сейчас столица там, тогда она все-таки была здесь. А строили тогда... эээ... скажем так, вкуса было чуточку побольше...

Ну а так имеем что имеем.

Между тем места далеко не безынтересные.

Гостилицы - это усадьба Разумовских. В частности, того самого Алексея Григорьевича, который был самым умным, сдержанным, ироничным и скромным фаворитом за все время существования Российской империи. Лично мне думается, что он и мужем Елизаветы Петровны был, но в данный момент это не существенно.

Елизавета любила сюда ездить, как положено, со всем двором и багажом, и однажды приключилась здесь чудесная история, мораль коей, пожалуй, можно выразить старой фразой "Не стойте, люди, под стрелой". А также - "Слушайтесь профессионалов и не доверяйте показушникам!"

Дело было так. .

"После Пасхи мы переехали в Летний дворец и оттуда в конце мая на Вознесенье ездили к графу Разумовскому в Гостилицы; императрица выписала туда 23-го того же месяца посла императорского двора барона Бретлаха, который ехал в Вену; он провел в Гостилицах вечер и ужинал с императрицей. Этот ужин кончился поздней ночью, и мы вернулись после восхода солнца в домик, где жили. Этот деревянный домик был расположен на маленькой возвышенности и примыкал к катальной горе. Расположение этого домика нам понравилось зимою, когда мы были в Гостилицах на именинах обер-егермейстера [имеется в виду А.Г.Разумовский], и, чтобы доставить нам удовольствие, он и на этот раз поселил нас в этом домике; он был двухэтажный; верхний этаж состоял из лестницы, зала и трех маленьких комнат; мы спали в одной, великий князь одевался в другой, а Крузе занимала третью, внизу помещались Чоглокова, мои фрейлины и горничные.

Вернувшись с ужина, все улеглись. Около шести часов утра сержант гвардии Левашов приехал из Ораниенбаума к Чоглокову поговорить насчет построек, которые тогда там производились; найдя всех спящими, он сел возле часового и услышал треск, показавшийся ему подозрительным; часовой сказал ему, что этот треск повторяется уже несколько раз с тех пор, как он на часах. Левашов встал и обежал дом снаружи; он увидел, что из-под дома вываливаются большие каменные плиты; он побежал разбудить Чоглокова и сказал ему, что фундамент дома опускается и что надо поскорее постараться вывести из дома всех, кто в нем находится. Чоглоков надел шлафрок и побежал наверх; стеклянные двери были заперты; он взломал замки и дошел до комнаты, где мы спали; отдернув занавес, он нас разбудил и велел поскорее выходить, потому что фундамент дома рушился. Великий князь соскочил с постели, взял свой шлафрок и убежал. Я сказала Чоглокову, что иду за ним, и он ушел; я оделась наскоро; одеваясь, я вспомнила, что Крузе спала в соседней комнате; я пошла ее разбудить, она спала очень крепко, мне удалось с некоторым трудом разбудить ее и объяснить ей, что надо выходить из дому.

Я помогла ей одеться, и, когда она была готова, мы переступили порог комнаты и вошли в зал, но едва мы там очутились, как все затряслось, с шумом, подобным тому, с каким корабль спускается с верфи. Крузе и я упали на пол; в эту минуту Левашов вошел через дверь лестницы, находившейся против нас. Он меня поднял с полу и вышел из комнаты; я взглянула случайно на гору; она была в уровень со вторым этажом, теперь же, по крайней мере на аршин, выше уровня этого второго этажа. Левашов, дойдя со мною до лестницы, по которой пришел, не нашел ее больше: она обрушилась, но так как несколько лиц влезли на развалины, то Левашов передал меня ближайшему, этот — другому, и так, переходя с рук на руки, я очутилась внизу лестницы, в прихожей, а оттуда меня вынесли из дому на лужайку. Там был и великий князь, в шлафроке.

Выбравшись, я стала смотреть, что делалось в стороне дома, и увидела, что некоторые лица выходили оттуда окровавленные, а других выносили; между наиболее тяжело раненными была моя фрейлина княжна Гагарина: она хотела спастись из дому, как и другие, и, когда проходила по комнате, смежной с ее комнатой, обрушившаяся печь упала на ширмы, которые опрокинули ее на находившуюся в комнате кровать; несколько кирпичей упали ей на голову и тяжело ее ранили, так же, как и горничную, спасавшуюся вместе с ней. В этом самом нижнем этаже была маленькая кухня, где спало несколько лакеев, трое из них были убиты обрушившейся печью. Но это были еще пустяки в сравнении с тем, что произошло между фундаментом этого дома и первыми этажами. Шестнадцать работников, служивших при катальной горе, спали там, и все были раздавлены этим осевшим строением. Причиной всего этого было то, что домик этот был построен осенью, наспех. Фундамент был заложен в четыре ряда известняковых плит; архитектор велел поставить в первом этаже двенадцать балок на манер столбов в прихожей. Он должен был отправиться в Украину; уезжая, он приказал управляющему Гостилиц запретить до своего возвращения прикасаться к этим двенадцати балкам.

Когда управляющий узнал, что мы должны жить в этом домике, то, несмотря на распоряжение архитектора, принял самые спешные меры к тому, чтобы выломать эти двенадцать балок, так как они портили сени. Когда наступила оттепель, все здание осело на четыре ряда известняковых плит, которые стали сползать в разные стороны, и само здание поползло до бугра, который его задержал.

Я отделалась несколькими синяками и большим страхом, вследствие которого мне пустили кровь. Этот общий испуг был так велик, что в течение четырех с лишком месяцев всякая дверь, закрывавшаяся с некоторой силой, заставляла нас всех вздрагивать. Когда первый страх прошел, в этот день императрица, жившая в другом доме, позвала нас к себе, и, так как ей хотелось уменьшить опасность, все старались находить в этом очень мало опасного, и некоторые даже не находили ничего опасного; мой страх ей очень не понравился, и она рассердилась на меня за него; обер-егермейстер плакал и приходил в отчаяние; он говорил, что застрелится из пистолета; вероятно, ему в этом помешали, потому что он ничего подобного не сделал, и на следующий день мы возвратились в Петербург, после нескольких недель нашего пребывания в Летнем дворце".


Надо признать, Екатерина Разумовских не любила. :)))

Архитектором был Андрей Васильевич Квасов, неплохой архитектор. Между прочим, Растрелли Царскосельский Екатерининский дворец, тот самый, знаменитый, перестраивал после Квасова. Потом Квасов из Питера уехал на Украину, где был главным архитектором гетмана Кирилла Григорьевича Разумовского - брата Алексея. Там тоже мало что осталось - один собор, и тот перестраивал опять же Растрелли.

Уж такая судьба - Квасов был творец несколько невезучий. В Питере, кажется, ничего от него не осталось, все поперестроили, а вот в Гостилицах его церковь вполне себе сохранилась. И даже свежереконструирована. Что, возможно, не совсем ей на пользу, но уж как вышло.







Дворец, как объект, ни местному совхозу, ни общероссийской церкви не нужный, никто не трогает, и он себе разрушается потихоньку.





Парк в более-менее приличном состоянии. Между развалинами всяких там Кавалерских корпусов и Потешных крепостей мирно пасутся коровенки. Идиллическая картина. К прудам производителей навоза вроде не пускают, и это хорошо, потому что, по слухам, из местных прудов, где мощные ключи, качают питьевую воду в Кронштадт. Тут недалеко.



Что до того исторического места, где Россия чуть было не потеряла великого государственного деятеля, то сейчас там стоит Чайный павильон - но мы туда не успели. Впрочем, судя по редким интернетовским фоткам (мало кого интересуют какие-то там Гостилицы), состояние у сего объекта такое, что лучше и не смотреть, нервы сберегая...

Tags: фоты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments