Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Categories:

Четыре питерских Исаакия (6)

Глава седьмая, в которой приключения архитектора Монферрана в дикой России продолжаются, меж тем как просвещенные соотечественники архитектора продолжают принимать горячее участие в его судьбе

С полной уверенностью можно сказать, что Бетанкур был человек весьма мудрый, превосходный педагог, а также умел неплохо ладить с людьми. С такой же бетонной уверенностью можно сказать и то, что Монферран всех этих прекрасных качеств был напрочь лишен.

В 1817 году Монферран, ставший придворным архитектором, не только составляет / красиво рисует проект Номера Четыре - он составляет ряд проектов попроще, но очень выигрышных внешне, и проекты эти попадают к нему явно от мудрого руководителя Комитета по красоте. Вот, например, проект лицея Ришелье в Одессе, составленный в том самом памятном 1817. Огюст разрабатывает, как говорят искусствоведы, "сложную архитектурно-пространственную композицию учебного заведения, с четким делением на учебные, жилые корпуса и зоны отдыха - садово-парковые участки". Прекрасный воспитательный момент. Еще лучше то, что проект осуществлен на деле не был (вероятно, и не должен был) - ибо у городских властей, конечно, не оказалось столько денег, и под здание лицея практические одесситы приспособили бывшее коммерческое училище. Так что экзерсисы Монферрана мудростию Бетанкура оказались не только полезны для Монферрана, но и совершенно безопасны для Одессы. Браво, дон Агустин.

Не менее мягко, разумно и тактично Монферрана подключают и к одному из самых блистательных дел Бетанкура - ансамблю Нижегородской ярмарки. В 1817-1822 гг., объясняют нам искусствоведы, по поручению Бетанкура Монферран разработал для нее целый ряд проектов. Он был автором всех ярмарочных зданий - административных, торговых и собора. Но участия в планировке ярмарки и ее строительстве Монферран не принимал. Основная заслуга в этом принадлежит Бетанкуру. А то. Кто бы сомневался. Монферран должен был учиться и мог даже подписывать ряд составленных чертежей (надо думать, много раз проверенных, исправленных и наконец местами одобренных покровителем), но и не более.

Однако тесты тестами, а был город, в котором свежеиспеченному придворному архитектору обязательно нужно было что-нибудь построить - для того, чтобы все увидели, что он не марионетка Бетанкурова какая-нибудь, а взрослый самостоятельный талантливый архитектор и вообще достоин строить Номер Четыре. Само собой, этим местом был Петербург. Шалости Монферрана на периферии не могли быть достаточно убедительными для развитой и языкастой петербургской общественности. Демонстрировать гениальность протеже следовало где-нибудь в столице. А еще лучше - в непосредственной близости к будущему собору. Чем ближе, тем нагляднее.

Восхитимся же Бетанкуром в который раз - он решил задачу как нельзя лучше.

На этом месте автору бы надо взять читателя за ручку и повести его к Номеру Четыре, да не как-нибудь, а от Дворцовой по Александровскому саду до знаменитого памятника Пржевальскому, по поводу коего какое-нибудь дуро вечно интересуется у экскурсовода: "Скажите, а почему Сталин с верблюдом?". Вот на уровне верблюда следует развернуть читателя спиной к Неве и показать через проезжую часть на весьма классицистического вида желтенький дом с белыми детальками и двумя львами на крылечке - и протравить, вот, дескать, он и есть, экзерсис младого Монферрана по заданию опытного Бетанкура для демонстрации российской общественности европейской гениальности.

Будем считать, что примерно так и происходит. Знакомьтесь - дом князя Лобанова-Ростовского, он же упражнение команды Бетанкур-Монферран.



Тут автор данного текста, любящий отвлекаться на несущественое, обязательно добавит, тыкая читателя в бок, что на одном из этих самых львов официально сидел Евгений из "Медного всадника" во время наводнения. (Хотя на самом деле он вовсе не тут сидел, но это уж совсем несущественно для нашей истории, и об этом как-нибудь в другой раз.)

Чтобы уж совсем было ясно, что тут к чему и каков размах упражнений, даваемых Бетанкуру своему протеже, глянем еще разок на эту часть Питера сверху и отметим слева от Номера Четыре довольно неожиданный треугольник, занимающий целый квартал между Адмиралтейским проспектом, Вознесенским проспектом и собственно Исаакиевской площадью. Это и есть дом Лобанова-Ростовского. Такой он прямоугольно-треугольный вышел. Медный неподалеку, ближе к нижнему краю снимка. До Евгения-на-льве ему было скакать, согласитесь, всего ничего.



Дабы закончить с упражнением, обратим внимание на три момента.

1. Лобановский дом был начат в 1817 году, а через год Монферран / Бетанкур начали бить сваи под фундамент собора. Так вот, похоже, что Бетанкур сначала велел протеже поупражняться на фундаменте тестовой задачи - ибо фундамент там сделан уж очень качественно. Современные реставраторы не могут нарадоваться и говорят, что запас прочности потрясающий. Что до остальных частей дома, то с ними было несколько сложнее. К 1820 году дом построили и тут же занялись переделкой фасадов, коей и занимались еще три года. Финальный результат тоже не слишком впечатляет. Похоже, с художественностью архитектурной у Монферрана с Бетанкуром было куда сложнее, чем с рисовальной и инженерной частью.

2. С перспективами у команды тоже не фонтан. Кто пытался снять Исаакий целиком, знает, что это можно сделать тремя способами:
а) с переду,
б) с заду (что есть то же самое, только фон меняется и солнце с другой стороны),
в) сверху.

Инженерно-рисовальная команда, к сожалению, совершенно не сообразила, что своим упражнением закрывает весьма интересную перспективу на собор сбоку. И выходит лишь следующее:



А жаль. Могли бы и сообразить, Росси со Стасовым в комитете-то имеючи. Но, видимо, Бетанкур от сотрудников тщательнейшим образом шифровался. Хотя это был секрет Полишинеля, и будущее это покажет.

3. Наконец, замечу, что сам князь Лобанов-Ростовский к своему новому треугольному жилищу относился довольно юмористически. И оно понятно - оскорбительно как-то жить рядом со стройкой, да еще и в упражнении. Уже при Николае I он объявил о продаже дома, но общественность тоже была не дура, и покупателей не нашлось. Тогда князь, дабы поддержать репутацию, объявил в обществе о том, что хочет устроить рублевую лотерею. И напечатал миллион билетов по рублю. Купи за рубль дворец в квартал! - так, должно быть, звучал слоган данного мероприятия. Общественность пришла в восторг и простила князю, что Монферран упражнялся на его деньги.

Николай I, согласно легенде, в восторг отнюдь не пришел. Он вызвал князя и "гневно сказал, что не княжеское дело заниматься коммерцией". Далее, надо полагать, они светски посмеялись над Монферраном, которого не любили, потому что Николай лобановский дом купил в казну и разместил в упражнении Военное ведомство.

Однако демонстрация голубиной кротости и змеиной мудрости Бетанкура Монферрана ничему не учила, и он сам, собственными руками, начал устраивать себе много-много неприятностей.

Примерно с таким вот лицом, я полагаю.



Поскольку предстояло построить не простой собор, а центр всего православия вообще, в России строительство обставили соответствующим образом: строить могли сколь угодно католики, но следить за соответствием канону (и вообще посматривать) следовало истинно русским людям. 4 марта 1818 года состоялось первое заседание специально созданной Комиссии по перестройке Исаакиевского собора. Хочу сразу обратить внимание общественности, что в Комиссию брали только очень, очень высокопоставленных людей. Председателем первого состава Комиссии стал член Государственного совета граф Н.Н.Головин. Члены Комиссии были министрами, членами Государственного совета, сенаторами - в общем, не ниже. В первый созыв комиссии вошел министр духовных дел и народного просвещения князь А.Н.Голицын и хорошо знакомый нам генерал-инженер Бетанкур. Позже в комиссию входил президент Академии художеств А.Н.Оленин.

Между тем Монферран считал, что Комиссия Комиссией, пусть заседают у себя там, а он, Монферран, должен быть полным и единственным хозяином стройки. Все и вся на стройке должны было подчиняться только ему. Обращаясь к председателю Комиссии, Огюст в том же году писал дословно следующее: "Никто не может ни приказывать, ни распоряжаться на строительстве. Распоряжения Комиссии могут адресоваться только мне".

В принципе разумно. Однако ладить с начальством следует уметь во все времена. И уж во всяком случае нарываться на неприятности, выставляя собственную значимость, следует пореже. Комиссия пошла навстречу архитектору по всем вопросам, кроме одного: приемщик материалов Михайлов не был полностью и исключительно подчинен Монферрану. И если мы вспомним, что материалы на стройку доставлялись довольно-таки ценные, то очень разумно. В ответ Монферран устроил страшный скандал и добился того, что Михайлова выселили из казенной квартиры на стройплощадке. Ибо, как утверждал бравый Огюст, на стройке не должно быть людей, не подчиненных непосредственно ему.

Выгнав Михайлова, Монферран стал полным и безраздельным хозяином стройки. И тогда 20 ноября 1819 года к нему в соответствии с русскими реалиями приехал ревизор.

Ревизором оказался подполковник П.Борушникевич, направленный председателем Комиссии Головиным "для контроля за расходованием материалов и денег на стройке". На стройке выявились значительные взяточничества и хищения, о которых Борушникевич и написал Головину.

Выверты искусствоведов, защищающих Монферрана, меня, честно говоря, весьма веселят. Так, говорится, что Борушникевич зря обвинял во всем Монферрана - дескать, многие злоупотребления относились к деятельности Комиссии, закрывавшей глаза, в частности, на беззаконные действия титулярного советника Орлова, который, пользуясь доверием Головина, обманывал его. Пардон, а где на стройке был данный титулярный Орлов? Сколько помнится, оттуда вылетели все, кроме людей, непосредственно подчиненных Монферрану. А раз стройка вся целиком непосредственно подчиняется только тебе, за нее ты непосредственно целиком и отвечаешь. Если чего-то недовезли и ты недосмотрел или, того хуже, за взятку написал, что привезли больше, это твои проблемы. Если ты чего-то разворовал и распродал (формулировка была - взяточничества и хищения, так?), это опять-таки твои проблемы. Как ни кинь, либо Огюст был плохой начальник, либо хапуга и растратчик.

Комиссия считала именно так. Правда, прямых обвинений Монферрану предъявлено не было, и историю спустили на тормозах. Но это, как мне кажется, вполне закономерно. Как ввиду нежелания выносить перед публикой сор из избы, так и вследствие могучей поддержки дона Агустина, состоявшего в Комиссии и к тому же близкого к царю человека. Правда, Монферрана решением комиссии отстранили от всех хозяйственных дел. "Перестал ли вдруг Головин почему-либо доверять Монферрану или не считал его способным бороться с "окружающими его со всех сторон ворами", неясно", - с очаровательной наивностью пишут искусствоведы. Опять же ну-ну.

Я-то лично думаю, что Монферран воровал. Во-первых, его нравственность была, скажем так, не очень высокой пробы, что подтверждает практически все, что о нем известно (и еще подтвердит, кстати). Во-вторых, он наверняка пытался всячески укрепить свое материальное положение, потому что зависел почти всецело от покровительства Бетанкура, а задел на будущее практические французы всегда считают нужным иметь. В-третьих, Монферран со стройки с годами тащил все больше и больше, вплоть до того, что построил себе дом в значительной степени из ворованных материалов. И вошел в русские анекдоты, а это надо постараться. Ну и наконец, в-четвертых, после того, как ему на несколько лет закрыли возможность тянуть со стройки, он начал долбить Бетанкура просьбами об улучшении своего материального положения ("...прошу Вас, генерал, доложить Государю мою просьбу об увеличении моего жалованья, если вообще, конечно, имеется в виду, что я буду продолжать работу. Мое жалованье не превышает 7200 в год [здесь следует подскочить от удивления, потому что в 1817 году дите приняли на работу с жалованьем 3000 рублей в год, то есть оно уже хорошо и плодотворно пожаловалось], между тем как Монпелье, мой подчиненный, получает 15.000 рублей. Мой исключительный труд по изготовлению модели собора и моя книга, которую при Вашем содействии Государь принял в дар, позволяет мне надеяться, что при таком же Вашем содействии мне будет пожалован орден Св.Анны на шею. Такое отличие послужило бы мне одобрением к дальнейшему усердию и новой энергии на службе Государю...". А не будете меня поощрять, вообще работать брошу.)

Право же, Николая I надо было неплохо довести, чтобы он сказал о Монферране: "Пусть тащит, только бы другим не давал". Но Огюст сумел.

И, пожалуйста, не надо говорить о повсеместной клевете и о том, как зла и несправедлива поговорка "Нет дыма без огня". Бесспорно, злостная клевета в жизни бывает. И поговорка "Нет дыма без огня", случается, неправа. Вот только неправа она, по моему глубокому убеждению, много реже, чем принято громко утверждать. Раз уж мы где-то возле пушкинского времени все ходим, возьмем злостную несправедливую клевету на наше все. Помнится, последние дни Пушкина были отравлены распространившимся в обществе слухом, что он, дескать, спит с Александриной, и вообще завел себе дома мини-бордель с Гончаровыми. Ах, говорят литературоведы. Какая мерзость! Пушкин так не мог! В данном случае имеет место исключительно дым без малейшего огня!

Гм. Я в общем неплохо отношусь к Пушкину как к человеку. Думается, он действительно бы не стал спать с Александриной, потому что с Натальей Николаевной у него был не роман, а семья, и жену он по-своему любил и по-своему даже уважал. Кстати, еще не факт, что Александрина бы на это пошла. И что Наталья Николаевна бы это терпела. Но если только о Пушкине, то помилуйте, надымил великий поэт в жизни с большим огоньком. Как раз весьма логично, что свет посчитал его способным на данное достойное французского романа извращение. Помнится, он не считал особо зазорным спать с матерью и дочерью (они же дочка и внучка Кутузова, они же Е.М.Хитрово и Д.Ф.Фикельмон). Чем хуже две сестры?..

Люди не так уж злы, даже великосветские. Другое дело, что прилететь может в общественном мнении за то, что сейчас не совершал, а делал когда-то давно, а к настоящему времени ты уже весь изменился, перевоспитавшись. Но грехи, как известно, в рай не пускают. Справедливость, конечно, своеобразная. Но отрицать ее в принципе не есть разумно. А есть опять же лишь романтично.

Впрочем, вернемся к монферрановым неприятностям. Ну крал, ну ладно, кто в России не крадет-то? Свои крадут, пришлые авантюристы крадут втройне... дело житейское. За это бы простили. Разве намекнули, чтобы держался в рамках. Все это было бы так, змейство местного значения, если бы Монферран с Бетанкуром действительно были профессионалами в архитектуре.

В то время как они не были.

А архитектор Антуан Модюи, один из четырех главных архитекторов Комитета по красоте, непосредственный подчиненный Бетанкура, профессионалом был. И вот когда он (а не всякие дилетанты типа нас с вами или Александра I) поглядел на то, что насочинял и красиво нарисовал Монферран, у него возник ряд вопросов професионального плана.

Мнится мне, что вопросы профессионального плана возникли не у одного Модюи, но и у других архитекторов, имевших доступ к гениальному прожекту. Более того, у нас имеются основания полагать, что вопросы сии дошли как до Монферрана, так и до Бетанкура. Потому что как еще можно расценить загадочную фразу в неплохой монографии о Монферране двух уважаемых искусствоведов: "Монферран, уверенный в своем проекте и поддержанный расположением императора, не обращал внимания на критические замечания русских зодчих и, ничего не меняя, через два года после утверждения, в 1820 г., издал свой проект в виде альбома, состоявшего из 21 гравированной таблицы с изображением плана, фасадов, разреза, а также эскизов оформления интерьеров, живописных композиций, включая перспективу со стороны Сената, а для сравнения планы и разрезы из проектов Ринальди и Бренны"?

А где были лучшие русские зодчие того времени? В Комитете по красоте, возглавляемом Бетанкуром. Напоминаю, что были там Росси (практически русский), Стасов и Михайлов-второй. Плюс Модюи. Конечно. все они были люди взрослые и понимали, что затеяло начальство. По всей вероятности, начальству было намекнуто. Но начальство не отреагировало. Может, решило, что оно гениально и непогрешимо. Но скорее были у Бетанкура очень, очень важные причины, о которых чуть позже.

А строительство меж тем шло, сваи вбивались, ринальдиевские стены сносились, пютерлахский гранит в Питер прибывал, Монферран поворовывал, а Бетанкура и Александра I все это вполне устраивало.

Гром грянул в 1820 году, и произошло это потому, что Монферран издал вышеупомянутый альбомчик (надо полагать, как обычно, красивейшим образом оформленный). Модюи внимательнейшим образом изучил данное произведение рисовального искусства с точки зрения архитектора-практика, ознакомился (надо думать, не без некоторого труда) с тем, что творится на стройке, и накатал - конечно, по-французски - докладную записку "По постройке церкви Св.Исаакия и о проекте архитектора Монферрана". С чертежами и расчетами, наглядно иллюстрировавшими техническую несостоятельность и архитектурную беспомощность Монферрана. Причем Модюи, родившись не вчера, не стал подавать сие в Комитет по красоте, где председательствовал Бетанкур, и даже в Комиссию по строительству, где Бетанкур заседал. Нет - он подал записку в Совет Академии художеств.

И за это архитектор Модюи заклеймен родным искусствоведением и русскоязычными журналюгами разнообразными, но неизменно нехорошими словами. Трудно, говорят наиболее сдержанные из них, установить истинные причины столь яростных нападок Модюи на Монферрана. Высказывания Модюи о Монферране, говорят они далее, свидетельствуют о его личной неприязни, что становится особенно очевидным, когда он, обращаясь к послу Франции, призывает его восстановить против бедняги Огюста общественное мнение и запросить Персье и Фонтена о профподготовке Монферрана, а также навести справки об Огюстовой службе во время наполеоновских войн. И зачем, спрашивают они, Модюи обращается с подобными же нападками на коллегу к Александру I? Право же, некрасиво.

Если же в эту душераздирающую историю подпустить маленько эмоций, результат выходит еще более вопиющим.

"И вдруг - удар. Удар неожиданный, сильный, наотмашь. От кого же? От соотечественника - Антуана Модюи, тоже придворного архитектора, архитектора-пустоцвета, жившего в России многие годы и не одарившего ее абсолютно ничем. Ф. Вигель... вспоминает в своих записках: "Прежде чем приехать в Россию, г. Антуан Модюи посетил развалины Греции; в их священном прахе искал он артистических вдохновений и, как мне казалось, мало привез их к нам с собой. Как об архитекторе, об нем говорить почти нечего; но пребывание многоречивого парижанина в классической земле Эсхила и Демосфена усилило в нем дар красноречия, и он сделался оратором нашего Комитета".
И Росси, и Стасов, и Михайлов, члены комитета, в котором состоял Модюи, работали, "только Модюи, получая от казны жалованье, решительно ничего не делал и обиделся, когда ему предложили совершенную перестройку придворных конюшен, в таком виде, в каком они ныне находятся: Стасов не поспесивился и хорошо сделал. Модюи же отвечал, что может принять на себя возведение только тех зданий, которые должны увековечить славу Александра, сделать их обоих бессмертными".
Три года этот специальный комитет детально рассматривал на ежемесячных заседаниях каждый пункт обвинения, а тем временем Модюи продолжал писать новые письма-доносы: докладная записка явилась как бы первым выстрелом в открытой им войне против Монферрана. В эту войну он втянул множество лиц, в том числе и французского посла в России графа де ла Ферронэ и даже самого Александра I. В затмевающей рассудок ненависти, вызванной, по всей вероятности, завистью к преуспевающему строителю Исаакия, Модюи ставит под сомнение архитектурное образование Монферрана; рекомендации, которые привез Монферран из Франции, по его мнению, получены "путем вымогательства". Он умоляет посла (именно так и пишет: "я умоляю!") выяснить, в каких войсках в Италии служил Монферран, "навести справки о времяпрепровождении Монферрана в бытность его архитектором", разузнать, откуда взялась у Рикара фамилия Монферран... Модюи и сам лихорадочно собирает компрометирующие архитектора сведения во Франции через своих родственников - сестру, мужа племянницы и т. д. и "считает своим долгом" сообщить, предостеречь, осведомить о них друзей и покровителей Монферрана.
Ах, как хотелось Модюи отнять у Монферрана его покровителей и его славу!"


Страшно аж жуть. Хочется тут же побежать на Исаакиевскую площадь, сжечь там чучело Модюи и скандировать, стоя под плакатом "Собор - Монферрану!!!": "А-гюст! А-гюст!"

Однако в данных обвинениях, на мой вкус, все несколько подперемешано в одну кучу. Грехи Модюи получаются какие-то свальные, пардон за каламбур. Куда разумнее будет подойти к вопросу спокойно и разобрать мух и котлеты раздельно по кучкам.

1. Что представлял собою, хотя бы приблизительно, Модюи как архитектор? Знать, что он был за человек, тоже неплохо, но вряд ли удастся - ему Исаакий строить, увы, не поручали, и он в центре внимания общественности никогда особо не был. Даже невзирая на клеветнический донос на.

2. Если Модюи что-нибудь понимал в архитектуре, может быть, надо все-таки прислушаться к тому, что он говорил насчет профессиональной безграмотности Монферрана? Или хотя бы узнать, как отреагировали на это верха и чем вообще вся эта часть истории закончилась.

3. Были ли какие-либо основания у личных нападок Модюи, в какие сроки, кому и что он о Монферране говорил, была ли проверена эта, личная, часть клеветнического доноса и опять же как отреагировали на нее власть предержащие и чем все закончилось. Кучка 3 имеет право на включение в нашу культурную программу хотя бы потому, что, какой бы сволочью и жабой не был Модюи, один из пунктов его нападок подозрительно хорошо укладывается в завещательные признания. А именно - кто, как и когда дал Огюсту Рикару имя "де Монферран". Если Модюи попал в точку один раз, мог попасть и другой. Или другие. Тем более что клеветник, имея родственников во Франции, мог через них узнать о Монферране что-то такое, что русским властям Монферран чисто случайно забыл доложить.

Хотела я найти портрет клеветника, но, увы, не удалось. В Рунете вообще о Модюи мало и в основном негативно. Или нейтрально. Упоминается, что в 1810 году он предложил в качестве противонаводнительной меры обнести Васильевский остров валом. Ну и пока вполне разумно. В 1818 году он спланировал довольно бесформенную тогда Исаакиевскую площадь. Скромно замечу, что Монферран через определенное время принял этот план к исполнению, не внеся в него значительных изменений. Приписав, конечно, себе, но гении, они имеют право на такие вещи, не то что какие-нибудь там Модюи... Было одно время клеветнику-доносчику поручено перепланировать окружение Аничкова дворца и построить павильоны, выходящие на нынешний памятник Екатерине II. Модюи спланировал, но царю не понравилось, что павильоны двухэтажные, и одноэтажные нынешние павильоны, чудной красы, кстати, построил Росси. Ну, это с кем не бывало, вон сколько великих проектов перестройки Номера Три царь отвергал, потому что не понравилось. Еще была внутренняя застройка Апраксина двора, которая уже не только спланирована, а по проекту Модюи проведена, и к 1828 году в нынешнем известном рынке было построено шесть двухэтажных корпусов с лавками, где торговали чем угодно, кроме мяса и рыбы (такой был запрет, видимо, в санитарно-гигиенических целях). Не Бог весть что, но ведь до сих пор стоят вполне себе прочно, а также практично.

Однако за Модюи числится и одно вполне несомненное достижение. Да будет известно уважаемой общественности, что нынешний Мариинский театр - вовсе не тот театр, где Онегин, таращась в лорнет на незнакомых леди (каков наглец), шагал к своему креслу по ногам не менее незнакомых джентльменов (каков наглец в квадрате). Тот театр стоял напротив. Назывался он Большой или Каменный и был возведен в 1770-х по проекту Антонио Ринальди (Ринальди здесь, Ринальди там...). В 1800-х его в духе классицизма перестроил Тома де Томон. И вот только он перестроил, как тут же, в ночь на 1 января 1811 года (вот подарочек получился, да?) театр выгорел дотла. Так вот, был бедняга невезучий театр восстановлен в 1818 году как раз по проекту и под смотрением того самого интересующего нас А.К. Модюи. "Практически весь XIX век его античный портик, множество раз воспроизведенный в живописных и графических произведениях художников, олицетворял собой классический Петербург", - восклицается по этому поводу, и ведь правильно восклицается.

Мы, правда, то самое произведение Модюи не увидим. Потому что в 1891-96 гг. Большой театр был полностью перестроен по проекту В.В.Николя для нужд Петербургской консерватории. Использовав фундамент и стены старого здания, Николя, говоря искусствоведческим языком, возвел здание, лишенное двух основных особенностей томоновского сооружения – колонного портика и безупречной четкости пропорций. К сожалению, Консерватория Николя, став замечательным учебным заведением, перестала быть памятником архитектуры. Конец цитаты.

Так выглядел Большой театр Томона-Модюи.



В общем вполне можно умозаключить, что если стены довольно большого здания были построены так, что через семьдесят лет их не стали ломать, а только иначе оформили снаружи, и они стоят с другим декором до сих пор, значит, строить Модюи в целом умел, хотя бы чисто технически. Так что к его замечаниям по части монферрановых потуг следует прислушаться.

Но это еще не все. Обвинитель цитирует Вигеля - процитирую-ка я его в рамках некоторого адвокатства тоже. Только на сей раз до конца, а не обрывая цитату. Надеюсь, все помнят, что Филипп Филипыч был человек злоязыкий и лицеприятный, однако дельный и осведомленный? Читая сию любопытную характеристику, держать это следует в голове все время.

"Счастливо окончив все войны, государь захотел предаться вновь некоторым из прерванных любимых своих мирных занятий. Петербург захотелось ему сделать красивее всех посещенных им столиц Европы. Для того придумал он учредить особый архитектурный комитет под председательством Бетанкура. Ни законность прав на владение домами, ни прочность строения казенных и частных зданий не должны были входить в число занятий сего комитета: он должен был просто рассматривать проекты новых фасадов, утверждать их, отвергать или изменять, также заниматься регулированием улиц и площадей, проектированием каналов, мостов и лучшим устройством отдаленных частей города, одним словом, одною только наружною его красотою. Членами в него назначены инженеры и архитекторы.
Все прежнее поколение архитекторов, которые в конце Екатеринина века, при Павле и в начале царствования Александра украшали Петербург: Гваренги, Захаров, Старое, Воронихин, Бренна, Камерон, Томон, отошли в вечность, иные, не достигнув еще старости; оставался один только Руско, и тот за ними скоро последовал. Возникли новые строительные знаменитости, которые, по мнению знатоков, в искусстве далеко от первых отстали. Из них четверо посажены членами в Комитет для строений и гидравлических работ, как я самовольно его назвал. Если не портреты с них, то по крайней мере абрисы, кроки хочется мне снять.
Старший по чину и первый по вкусу и таланту между ними был Карл Иванович Росси, иностранец, родившийся в России. Кто был его отец, не знаю; но chacun salt la tendre mere, всякий знал родительницу его, некогда первую танцовщицу на петербургском театре. В летописях хореографии прославленное ею имя Росси согласилась она променять не иначе как на столь же знаменитое имя Ле-Пика, которое в царствование Екатерины громко доходило до отдаленнейших от столицы провинций. В Киеве с благоговением произносил его танцевальный мой учитель Пото, и я затвердил его; но мне не удалось восхищаться этой четой: вслед за смертью Екатерины и она куда-то закатилась. Слава ее, однако же, не вдруг исчезла, и мне в первой молодости неоднократно случалось читать на афишке: «Балет сочинения балетмейстера Ле-Пика». Дочь госпожи Росси от второго брака хотя не поступила на сцену, но и не выступила из круга деятельности своих родителей. Она вышла за Огюста, брата сирены Шевалье, некогда пленившей Павла и любимца его Кутайсова. Этот Огюст долго, очень долго танцевал и летал перед нами зефиром, пока время, снабдив его чрезмерною дебелостью, не заставило его надеть бороду, наш простой крестьянский кафтан и пуститься очень хорошо плясать по-русски.
Для Росси такой сценической знатности было мало: он пожелал быть артистом еще более благородного разряда. Следуя внутреннему призванию, он сделался архитектором и на сем избранном им пути нажил деньги, получил чины и кресты. Судьба, однако же, не вдруг отделила его от родины, от места, где он начал жить и возрастать. Первым произведением его искусства был прекрасный деревянный театр в Москве на Арбатской площади, который сгорел в большом пожаре 1812 года. Он был еще красив и молод, когда его отправили в Москву; к тому же был артист с иностранным прозванием. Половины сих преимуществ достаточно, чтобы пользующиеся ими в Москве обретали рай. Кто знает московские общества, тому известно, с какою жадностью воспринимается в них молодость людей разных состояний. Успехи Росси в сих обществах были превыше сил его. Когда он воротился в Петербург, друзья с трудом могли его узнать: до того изменился он в лице, до того истощен был он наслаждениями, может быть, душевными. Никогда силы к нему не возвращались; но сие тем полезнее было для его гения: при изнеможении телесном замечено, что почти всегда изощряется воображение. Взамен здоровья, которого лишился он в барских домах, приобрел он большой навык в светском обхождении. Он был приветлив, любезен, и с ним приятно было иметь дело.
Зато, первый после него, Василий Петрович Стасов, был совершенным его контрастом. Кто он? Что он? Откуда он? Мне вовсе неизвестно. Тот же мрак, который изображали его взоры, покрывал и происхождение его. Он, кажется, был человек не злой, но всегда угрюмый, как будто недовольный. Суровость его, которая едва смягчалась в сношениях с начальством, была следствием, как мне сдается, чрезмерного и неудовлетворенного самолюбия. Он хотел быть законодательною властью комитета и все предлагал правила, правда, стеснительные для владельцев, зато весьма полезные в рассуждении предосторожности от пожаров.
Третий член, Андрей Алексеевич Михайлов, был настоящий добряк; другого названия ему дать не умею. Маленький, веселый, простой этот человек был воспитан в Академии художеств и никогда потом с нею не расставался ни в звании академика, ни в звании профессора. Он никак не гнался за гениальностью, ничего не умел выдумывать, следовал рабски за славными образцами, но, подражая им, умел, однако же, из произведений их выбирать всегда лучшее.
Все трое были зодчие домашнего изделия; один только четвертый был иноземный, хотя и не выписной. Прежде чем приехал он в Россию, г. Антоан Модюи посетил развалины Греции; в их священном прахе искал он артистических вдохновений и, как мне казалось, мало привез их к нам с собою. Как об архитекторе, о нем говорить почти нечего.
В императоре Александре был вкус артиста, но в то же время пристрастие военного начальника к точности размеров, к правильности линий; и дабы регулярному Петербургу дать еще более однообразия, утомительного для глаз, учредил он этот комитет. Члены добросовестно выполняли его намерения; план всякого новостроящегося домика на Песках или на Петербургской стороне, представленный их рассмотрению, подвергался строгим правилам архитектуры. Один только Бетанкур вздыхал, видя невозможность в этом случае не сообразоваться с волею царя. Мальчиком любовался он прелестями Аламбры и фантастическими украшениями мавританских зданий в Севилье и всегда оставался поборником кудрявой пестроты.
Кроме одного Росси, никто из наших членов не мог тогда назвать публичного памятника, который был созданием его творческой мысли. Другие занимались дотоле одними частными строениями, которые, доставляя им небольшую прибыль, мало умножали их известность. Только Модюи, получая от казны жалованье, решительно ничего не делал и обиделся, когда ему предложили совершенную перестройку придворных конюшен, в таком виде, в каком они ныне находятся. Стасов не поспесивился и хорошо сделал. Модюи же отвечал, что может принять на себя возведение только тех зданий, которые должны увековечить славу Александра, сделать их обоих бессмертными. Он нашел, однако же, средство быть действительно полезным: этим же летом принялся он за составление проектов для нового устройства внутренних населеннейших частей города. В них было еще много пустырей, обширных кварталов, одними садами и огородами занятых; через них стал он проводить линии и этим способом умножать сообщения и сближать расстояния. Все его планы были одобрены; но, увы, не ему было поручено их исполнение. Например, по его указаниям, по его рисункам, на месте грязного двора перед Аничковым дворцом устроена большая площадь со сквером, с Александрийским театром и с высокими вокруг него зданиями и пробита улица вплоть до Чернышева моста. По его же проекту с Невского проспекта от городской башни открыта новая Михайловская улица, ведущая к новой площади, в глубине коей должен был возвыситься Михайловский дворец и которой однообразные большие строения должны были служить рамой. Все это начато и окончено без него и даже после него"
(первый том записок Вигеля).

"К этому времени принадлежит и перестройка Большого каменного театра, сгоревшего 1 января 1811 года, хотя она произведена гораздо ранее. Француз Модюи принял на себя этот труд так, от нечего делать, говорил он, и дабы доказать русским, что и в безделице может выказаться гений. Этот первый опыт его в Петербурге был и последний. Не совсем его вина, если наружность здания так некрасива, если над театром возвышается другое строение, не соответствующее его фасаду. Тогдашний директор, князь Тюфякин, для умножения прибыли требовал, чтобы его как можно более возвысили. Когда перестройка была кончена, в начале 1818 года, двор находился в Москве, а государь на несколько дней приезжал в Петербург. Он осмотрел театр, остался доволен, но при открытии его быть не хотел. Щедро наградил он Модюи и деньгами и чином коллежского асессора; а тому более хотелось крестика" (второй том записок Вигеля).

Сдается мне, Модюи мог в жизни и что-нибудь приличное совершить. Только сначала он долго выпендривался и рассказывал окружающим о том, как он крут и как все делает играючи. И вообще был пижон куда более, нежели клеветник. С другой стороны, у Монферрана были несколько сходные слабости. Посетившая Питер и поднявшаяся на Исаакий в конце 1850-х английская путешественница рассказывает не без иронии, как архитектор продемонстрировал ей свою картину "Наводнение в Петербурге". Залито в том изображенном Петербурге было все. Кроме двух строений: а) монферранова Исаакия, б) монферрановой Александровской колонны перед залитым до крыши Зимним дворцом.

Французы. Галльский петушизм.

А засим, разобрав кучку 1 и найдя, что личные качества Модюи не помеха его профессионализму, перейдем к кучке 2.

(продолжение следует)
Tags: Исаакий, Питер
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments