Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Categories:

Четыре питерских Исаакия (7)

Глава восьмая, в которой дикие россы пытаются разобраться во взаимоотношениях архитектора Монферрана и его просвещенных соотечественников

Кем-кем, а дураком Модюи не был. Карьеристом, зазнайкой, хвастуном, человеком с тяжелым характером, не умеющим ладить с людьми, - это пожалуйста. Дураком - нет. И потому, как я уже говорила, свой подлый кляузный донос он подал не туда, где дон Агустин, непосредственный начальник Модюи и покровитель Монферрана, был в самой силе. Нет. Докладная записка поступила в более-менее не зависевшую от Бетанкура организацию - Совет Российской Академии Художеств, - именно потому, что Модюи отлично понимал, кто является настоящим строителем Номера Четыре.

К записке Модюи, с глубокой скорбью отмечают искусствоведы, беразлично отнестись было нельзя (а как бы всем хотелось... но Модюи был иностранец с положением, и заткнуть его было куда труднее, чем какого-нибудь своего). Впрочем, цитирую ту же монографию, "Академия художеств в споре двух иностранцев проявила зрелость в защите своих интересов". В чем была зрелость, сейчас все желающие увидят. 21 октября 1820 года заседание академиков вынесло следующее решение:

Члены Императорской Академии художеств, присутствовавшие в сем заседании, рассуждая о существенном предмете упомянутой записки, признали, что, во-первых, она содержит в себе не столько общие и новые соображения, кои могли бы способствовать к дальнейшим успехам архитектуры, сколько разбор и показание ошибок и погрешностей г-на Монферрана как в произведенных уже им, так и в предполагаемых еще строительных работах Исаакиевского собора...
Во-вторых, его записка, не относящаяся вообще к успехам художества, а касающаяся токмо до одного господина Монферрана, составляет, так сказать, частный между ними спор, для решения коего недостаточно показаний одной стороны, но надлежало бы рассмотреть также и возражения другой, дабы и те, и другие сличить в самом... производстве работ...
В-третьих, что как сия перестройка по высочайшей воле поручена в ведение особой учрежденной для того Комиссии, то все, что токмо к лучшему по оной изобретено или усмотрено будет, должно подлежать предпочтительно суждению сей Комиссии, которая по своему усмотрению не приминет дать ход всем таковым, к ощутительной пользе клонящимся предложениям, а потому г-н Модюи может с лучшим успехом обратиться к оной Комиссии со своею запискою".


[Перевод: а) ну зачем же затрагивать такие неудобные темы, как работа любимца государя, в приличном обществе, лучше бы нам что-нибудь общехудожественно-глобальное написали; б) спорили бы вы, ребята иностранеры, меж собою без нас, в) и вообще, шел бы этот Модюи непосредственно к своему начальнику его работу хаять, а мы люди скромные благонадежные...]

Особое внимание уважаемой общественности хочу обратить на то, что никаких личных обвинений типа "Этот наглый голодранец никакой не архитектор и вообще позорит славное имя французского народа!" Модюи в записке не выдвигал. Архитектуре - архитектурово, и только. Впрочем, вероятно, на какие-то рычаги он нажал, чтобы информация дошла до императора. Потому что она дошла. И хотя Александр, скорее всего, тоже предпочел бы не обращать внимания на доносный поклеп, заняться вопросом ему пришлось.

Упорно кажется мне, что не только в архитектуре было тут дело, и характеристика "архитектора поневоле" Монферрана вкупе с истинной ролью в прожекте дона Агустина де Бетанкура были до царя доведены. Потому что заставить его изменить свое мнение из-за каких-то там архитектурных мелочей (до них ли, когда Великий План Собора На Старом Основании выполнялся!) могли вряд ли. А вот если как следует намекнуть на то, что особы, почтенные доверием, оного вовсе не заслуживают...

Так что утвердил Александр I специальный комитет (я люблю Россию...) для детального рассмотрения замечаний архитектора Модюи и ответов на оные архитектора Монферрана. Председательствовал в нем президент Академии художеств А.Н.Оленин, нам более известный как папа Аннушки Олениной, которой наше все стихи писало. В состав же Комитета вошло много народу: четыре профессора Академии, в том числе Андрей Михайлов (он же Михайлов 2-й, член Комитета по красоте, подчиненный Бетанкура), пять академиков, среди них В.П. Стасов и К.И.Росси (еще два члена Комитета по красоте, подчиненные Бетанкура), а также специалисты-инженеры: каменных дел мастер Руджи, инженер-генерал П.П.Базен и полковник М.Г.Дестрем (обратите внимание, что все инженеры были иностранцы, наши тогда еще не воспитались, увы).

Надеюсь, все заметили, что в Комитете блистал своим отсутствием дон Агустин. На мой взгляд, это очень многозначная деталь.

Оленин начал работу комитета с того, что составил записку, в которой против каждого замечания Модюи поместил ответ Монферрана (и Бетанкура, надо думать). Эти материалы были изданы (правда, на французском языке, для вумных) под названием "Возражения архитектора Модюи архитектору Монферрану на проект Исаакиевского собора и ответ Монферрана г-ну Модюи".

Комитет заседал следующим образом. На каждом заседании (а их было немало) зачитывались очередной пункт Модюи, очередной ответ Монферрана, а затем каждый член Комиссии высказывался по сему поводу, после чего президент обобщал. Все этапы подробно записывались в протокол. Очень объективная картина. Как утверждают искусствоведы, протоколы читавшие, рассмотрение любого вопроса было исчерпывающим.

Однако гладкая картина глобального бескорыстия и зрелости в защите своих интересов несколько морщит при сопоставлении календарных дат. Записку Модюи вежливо послали 21 октября 1820 года. И только через без малого год, 30 сентября 1821 года, Монферран предлагает на заседании структурировать рассмотрение претензий Модюи, разбив их на три важных части: о новом фундаменте, о соединении старых и новых частей собора и о возможности сооружения купола в соответствии с его проектом. Следует думать, что либо почти год Комитет обсуждал что-то совсем другое, либо с этого момента обсуждение возобновилось по новой, либо обсуждения никакого не велось. Дело пытались спустить на тормозах.

Что не удалось.

Здесь, рискуя нарушить стройность повествования, привлекши к анализу второй кучки материал кучки третьей, я позволю себе робко предположить, что повлияло-таки на упорного русского государя и вызвало необходимость создания, так сказать, комитета по претензиям. Дело в том, что 24 июля 1821 года Модюи пишет французскому послу в России письмо, где характеризует их общего соотечественника и просит после наведения соответствующих справок принять меры, чтобы не позорили всякие безнравственные авантюристы за границей Прекрасную Францию. И поскольку посол действительно навел справки и принял меры, светлый образ Монферрана, как и авторитет его покровителя, весьма пошатнулся в глазах Александра. Что и вызвало формирование к сентябрю Комитета. Без Бетанкура.

В чем же состояла суть личных претензий одного француза к другому? "Он обвинял Монферрана в отсутствии таланта, считал, что "лукавство и ложный блеск" помогли ему занять то ведущее положение, которое он получил в России как иностранец, что доверия Александра I он добился путем рекомендации авторитетных французских архитекторов и особенно Бетанкура. Даже хорошие манеры и светский образ жизни, по мнению Модюи, в немалой степени способствовали продвижению Монферрана", - пишут монографисты, и надо полностью согласиться как с ними, так и с Модюи. Чистая правда во всех этих обвинениях с первого до последнего слова. Ну, может быть, кроме таланта. Надо оговорить, что к моменту начала разборок в комиссии Монферран не проявил талантов архитектурных. Зато блеснул талантами рисовальными (я отдельно расскажу чуть позже, насколько наличие вторых помогло завуалировать отсутствие первых).

Меж тем этим нападки Модюи не ограничились. Как мы помним, он даже собирал компромат на Монферрана через своих родственников во Франции и просил разобраться с огюстовым образованием, дворянством и подробностями службы в армии французского посла. Посол, будучи человеком дипломатическим, сделал то, что мог. Искусствоведы обозначили бы прием, использованный графом де ла Ферронэ, как "бинарный характер высказываний индивидуума, утратившего социальную активность", а я выражусь по-простому - "бабушка надвое сказала". Во-первых, дипломат не захотел осложнять отношений с царем, который явно был бы недоволен скандалом. Так что высказывался в том ключе, что бедняга Модюи, к сожалению, поддался личной неприязни, возможно, вследствие того, что Монферрану по службе в России больше повезло. Во-вторых, расследование он предпринял.

О том, чем кончилось, нам известно мало. В России скандал ввиду близости Монферрана к Бетанкуру замяли. Но в завещании, как мы помним, Монферран доступно объясняет, откуда у него такая фамилия. Значит, это знали. И о сомнительности его дворянства - тоже. А главное, о чем сильно не любят упоминать искусствоведы, французское расследование обнаружило, что документов на награждение Монферрана орденом Почетного легиона в природе не существует. Они затерялись, затерялись! - кричат в таких случаях монферранисты. Возможно. Но очень может быть, что и нет, и орден Почетного легиона - такое же вранье, как членство во Французской Академии (помните тот первый парижский альбом, преподнесенный Александру?).

Вот он, крест Почетного Легиона. Монферран был (само)награжден тем вариантом, что справа.



И поскольку французское правительство думало именно так, носить орден Почетного Легиона Монферрану запретили. По поводу чего, говорят, Огюст весьма переживал.

Я-то думаю, что он переживал не только по этому поводу. Тем более что добытый сомнительным путем крест Монферран то ли носил упорно до конца жизни, рассчитывая, что Франция от России далеко, то ли просто художникам платил, чтобы они его с этим крестом изображали. Если бы крестиком неприятности нашего честолюбца ограничились...

Мы можем лишь предполагать, какими мотивами руководствовался Модюи в своих яростных нападках на Монферрана, - грустно замечают искусствоведы. Да, действительно. С тем, какими мотивами руководствовался Монферран, все куда яснее. И когда личные мотивы и поступки стали известны царю, Александр засомневался в профпригодности Монферрана, сколько бы Бетанкур ни защищал протеже. А меж тем строительство собора, вернее - фундамента собора, плюс выломка, доставка и обработка колонн, плюс разбор Номера Три С Половиной, - все это время шли полным ходом, и деньги из казны тратились огромные.

Так что комитет по претензиям начинает разбирать создавшееся положение нелицеприятно и по-настоящему. И без дона Агустина. Зато со всеми звездами его Комитета по красоте. Царь хочет знать правду. Сколько правды он готов переварить - это уже другой вопрос, и мы им займемся чуть позже.

Итак, Монферран предложил разделить технические претензии Модюи на три группы. Он начал с вопроса о фундаменте - начнем с него и мы.

Радостно мне сообщить верящим в гений Монферрана, что Модюи с фундаментом промахнулся (дон Агустин был классный инженер, а Огюст старался как мог). Впрочем, оно и понятно: сведения с закрытой стройки, получаемые, так сказать, под носом у неприятеля, оказались недостаточно точными. С фундаментом Монферран в общем справился. Беда в том, что совершенно неизвестной мне науки под названием "механика грунтов" тогда не существовало, а был лишь мировой опыт строительства, да и то не имевший аналогов применительно к данным условиям (проще говоря, такую махину на болоте еще никто не ставил). Осадку собор давал и дает. Одни говорят, что он восемьдесят лет в аварийном состоянии. Другие не менее веско утверждают, что если бы такая здоровая штука была 80 лет в аварийном состоянии, то давно бы упала. Фундамент Монферрана работает. Можно ли было сделать тогда лучше? Вероятно, все-таки нет. Огюст постарался и провел в жизнь все точнехонько так, как задумал дон Агустин. Ура им обоим.

А теперь о грустном. С глубочайшим сожалением я должна признаться, что по остальным пунктам (а именно - насчет соединения старых и новых частей здания и насчет возможности сооружения купола по проекту Монферрана/Бетанкура) клеветник и скандалист Модюи был совершенно прав.

(И вот тут оказываюсь я в глубокой калоше. Поставив пред собою невыполнимую задачу протравить много по теме, в которой мало что понимаю, теперь, други мои, я окончательно попала - ибо надобно мне как-то объяснить, так сказать, без применения жестикуляции, в чем именно состояла монферранобетанкуровская техническая несостоятельность. Йех!.. Трудна ты, жизнь дилетанта.

Впрочем, если уж Монферраны строят соборы, чего мне-то пасовать. А потому приступим. Прошу снисходительных читателей напрячь до предела их недюжинные мыслительные способности и не судить меня слишком строго.)

Итак, в Исаакиевском соборе есть купол. Хотя он должен производить впечатление легкости небесной над нашими главами, весит он, как мы, реалисты, понимаем, страшно много и должен на что-то опираться. Проблема эта была поставлена задолго до Монферрана и решена задолго до Монферрана. Купол должен быть вписан в квадрат, образованный четырьмя здоровенными столбами - называются пилоны. Под тяжестью купола пилоны как бы распирает наружу, и они подсознательно желают наружу выгнуться. Что знают хитрые архитекторы давным-давно и обстраивают центральный квадрат еще четырьмя квадратами, поменьше (так, что от каждого угла центрального квадрата отходит свой квадратик поменьше). На этих боковых квадратиках столбов ставятся четыре главы поменьше, окружающие купол. Тут в действие вступают некоторые архитектурные хитрости, называемые крестовыми сводами, и боковые главы уравновешивают своей тяжестью диагональный распор центральных пилонов.

Если посмотреть на картинку, самое главное в общем хорошо видно: края купола опираются на барабан, а барабан опирается на толстые-претолстые пилоны, слегка завуалированные колоннами. Ну и, естественно, подкупольное кольцо лежит на подпружных арках, которые в свою очередь опираются на пилоны. Кнаружи от каждого из пилонов - квадраты под главки поменьше, и хотя данный разрез ныне существующего собора через них не проходит, можно условно считать, что арки кнаружи от Главных Столбов - те самые крестовые своды, которые уравновешивают диагональный распор.



Так вот, купол, задуманный Ринальди, и квадрат пилонов, построенный под ринальдиевский купол рококо, были заметно меньше, чем то, что существует сейчас и тем более то, что задумал Монферран изначально. Надеюсь, уважаемая общественность еще помнит, в чем царь уперся рогом: он хотел, чтобы старый собор был сохранен, пусть хотя бы частично, но при этом раздался вширь и ввысь. А квадрат пилонов Ринальди диктовал размер купола с той же неотвратимостью, как 2 х 2 = 4 у Эвклида. Монферран / Бетанкур вышли из положения следующим образом. Они обещали царю, что одна пара пилонов, восточная, будет сохранена, а другая, западная, снесена. Западную пару построят заново. Восточная пара будет "развита прокладкой новых масс", то есть, говоря по-человечески, сильно утолщена кнаружи от купола. Подпружные арки между старой парой пилонов решили опять же в угоду Александру не сносить.

Вышедший гибрид был совершенно нежизнеспособен. Во-первых, подпружные арки нельзя в одном месте квадрата оставить старые меньшего диаметра, а в другом месте квадрата возвести новые диаметра большего, потому что купол сдвинется и стоять будет не на центре квадрата. То есть опираться не на пилоны. Что приведет понятно к чему. Старую пару пилонов утолщить в принципе было возможно, но сносить арки надо было обязательно, ибо без этого никак.

Я сильно подозреваю, что Монферран с Бетанкуром это понимали. Задание царя было невыполнимым, но получить это задание было надо, ибо для молодого иностранца оно означало карьеру всей жизни, а для старого - славу всей жизни. Расчет был на то, что Александр не обнаружит этот скользкий момент сразу, а может, и вообще не обнаружит. Тем временем строительство будет продолжаться и денег в него вбухают слишком много, чтобы можно было зарубить монферрано-бетанкуровский проект полностью. Ну и, наконец, согласно старой восточной притче, может быть, к утру умрет кто-нибудь из троих действующих лиц - калиф, визирь или собака, то есть, простите, царь на троне поменяется... или существующий поменяет свое мнение. Меж тем дон Агустин был у Александра в большом фаворе и доверии, сумеет он как-нибудь отбрехаться.

В том, что это - сознательная задумка, а не ошибка, убеждают опубликованные Монферраном рисунки проекта 1820 года. Как мы помним, Огюст был отличным рисовальщиком и сообразил, как спрятать конструктивную ошибку. Он нарисовал поперечный разрез собора, на котором не видно, что подпружная арка между пилонами старыми резко меньше подпружной арки между пилонами новыми. На продольном разрезе все это было бы отлично видно. "Неопытность автора или известный авантюризм проявились здесь - вопрос спорный", - вздыхают искусствоведы. По-моему, спорить особенно не о чем. Известный авантюризм налицо. Хотя и неопытность имела место, и речь о ней сейчас и поведем.

Ибо это еще не все. Во-вторых - и тут уже капризы царствующей особы совершенно ни при чем - Монферран спроектировал центральную главу непомерно большой, так что подкупольное кольцо опиралось вообще не на подпружные арки, а на распалубки смежных сводов. На приведенном ниже плане современного собора красное колечко - это тот самый неграмотный купол, который сильно промахивается мимо центральных пилонов (тоже отмечены красненьким), в то время как купол существующий (черное пунктирное кольцо) аккуратно в них укладывается.



Кто подзабыл внешний вид проекта - глядит еще раз:



Однако и это еще не все. Так как у Монферрана вследствие использования старых пилонов в центре собора получается не квадрат, а прямоугольник, четыре боковые главы по углам собора должны были встать не как сейчас, а тоже прямоугольно: на северном и южном фасаде расстояние между ними было заметно больше, чем на восточном и западном.

Но и это еще не все. Свет по первоначальному проекту проникал в собор только через окна в центральном барабане (см. выше внешний вид собора), что для освещения махины было совершенно недостаточно.

Итак, печально суммируют искусствоведы, "то, что было нарисовано Монферраном, создавало лишь впечатлене о проекте, хотя было отмечено новизной и смелостью". Последняя часть фразы, вероятно, служит для того, чтобы смягчить безжалостную правду части первой.

Не приняв объяснений Монферрана, что он, дескать, руководствовался куполом парижского Пантеона, члены комитета по претензиям согласились с доводами Модюи, гласившими: "Нет никакой возможности соорудить предполагаемый г-ном Монферраном огромный купол, ибо каменный фонарь, на котором оный будет основан, составленный по большей части из пролетов и окруженный 24-мя высокими каменными же колоннами, приходился бы почти во всех своих частях на провесе, а не на главных столбищах".

Кроме того, комитет рассмотрел ряд вопросов, связанных с конструкцией портиков собора, а также организацией работ и снабжением материалами. Под присягой были допрошены свидетели - каменных дел мастера. В конце 1821 года, спустя год с лишним после подачи записки Модюи и всего три месяца после начала нормальной работы, комитет вынес решение, что по существующей модели, плану и разрезу купол возвести невозможно. Видимо, с той минуты, как у Александра появились сомнения, он захотел узнать правду быстро, ввиду того, что стройка, как я уже говорила, шла полным ходом.

В конце января 1822 г. комитет подал министру духовных дел князю Голицыну (мы помним, что он состоял в комиссии по перестройке собора) докладную записку для царя, в которой перечислялись главные недостатки проекта Монферрана и заключалось, что перестройка собора по существующим чертежам архитектора Монферрана невозможна.

Теперь все зависело от Александра I, которому предстояло проверить, как оно смотрится в глаза суровой правде.

(продолжение следует)
Tags: Исаакий, Питер
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments