Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Categories:

Четыре питерских Исаакия (12)

Глава двенадцатая, в которой на фоне Великой Стройки разворачивается жизнь Монферранова, или О стенах и женах.


Эпизод первый. О том, как опасно в нашем климате оформлять стены как попало.

Осенью 1830 года все четыре портика были закончены и укрыты сверху временными кровлями, так что стройплощадка Номера Четыре при взгляде сверху несколько напоминала поле для игры в морской бой:

- больших портиков - 2,
- портиков поменьше - 2,
- одиноко торчащих кусков алтаря с ринальдиевской мраморной облицовкой - 2.

Коридорнотипные леса, представлявшие собой неодолимое препятствие для постройки стен, были демонтированы. Время пиара на основе бетанкуровских машин закончилось, и начались суровые рабочие будни.

Источники едины в том, что стены возводились одновременно по всему периметру будущей постройки. Должно быть, еще то было зрелище. Особенно учитывая, что стены очень толстые - северная и южная 5 м толщиной, западная и восточная - около 2,5 м. Кажется, это чуть ли не самые толстые стены в Петербурге (строго говоря, в крепости толще, но там они не сплошные, между рядами кирпичей насыпан всякий мусор. А здесь - извините).

Клали стены из кирпича, скрепленного известковым раствором. Кирпич, само собою, был очень качественный. Раствор тоже. Известь и песок просеивали через мелкие сита, затем попеременно сыпали в кадки, так, чтобы один слой ложился на другой (для лучшего реагирования, надо полагать), затем смешивали, выдерживали не менее трех суток и только тогда, так и быть, использовали для связывания кирпичей. Впрочем, даже такому выдержанному раствору до конца не доверяли и для большей надежности соединяли ряды кирпичной кладки коваными железными связями. А чтоб уж было совсем надежно, кирпич то и дело перемежали слоями камня.

Конечно, никто не собирался оставлять кладку напоказ будущим поколениям - не готика, чай. И уж тем более в проект не входило чистенько побелить стены - наподобие остальных, не столь важных соборов. Главный Собор Православия должен был быть облицован мрамором с макушки до пят. Что и делалось, причем, что любопытно, одновременно с кладкой. В стены закладывались пироны, это такие железные крючки, к которым крепилась сразу в процессе стройки мраморная облицовка толщиной 5 см снаружи и 1,5-2 см - внутри.

С наружной облицовкой, впрочем, вышла проблема. Патриотически (и одновременно экономно) настроенная Комиссия по перестройке Исаакиевского собора имела в своем распоряжении Тивдийские и Рускеальские мраморные ломки. Первые располагались в Петрозаводском уезде Олонецкой губернии (в общем, Карелия), а вторые - в Сердобольском уезде Выборгской губернии (в общем уже почти Финляндия). На Тивдийских ломках добывался светло- и темно-красный мрамор, а на Рускеальских - светло-серый с синеватыми прожилками. Вот последним в основном собор снаружи и облицовывали, хотя плиты тивдийского мрамора, светло-красные, тоже попадаются. Честно говоря, вышло пестренько и без особого вкуса. Фон для красного гранита Великих Колонн можно было подобрать и получше. Ринальди бы не выпил столько, чтобы согласиться с подобным цветовым решением.



Но это еще полбеды. Ринальди, знавший о мраморе все, вообще не стал бы этим облицовывать стены - и даже не глядя на цветовую гамму. Существует такая хитрая штука, как естественный процесс выветривания мраморной облицовки. Мраморный дворец Ринальди реставрировали один раз, и совсем недавно, уже после того, как мрамор в наше время стали разъедать густые выхлопы некачественного бензина. Те же мраморные затеи Ринальди, что стоят в парках, пережили все вплоть до войны и стоят себе спокойно, ну разве чистят их иногда. А дешевые рускеальский и тивдийский мармора, мягко говоря, сильно неоднородны и не очень прочны. Ибо содержат примесь сернистого колчедана и посему не могут противустоять атмосферным воздействиям. Так что первая реставрация стен собора с заменой части облицовки потребовалось - держитесь крепче, дорогие френды - в 1840-е гг., то есть прямо в ходе строительства собора.

К 1870-м гг. с облицовкой настала совсем беда. В мраморе появлялись трещины, сколы кромок, каверны, выпадали куски облицовки, обрушивались части карнизов и модульонов. Тому было две главных причины: а) неравномерность осадки собора (об этом потом еще поговорим), б) совершенно неожиданные в нашем теплом, ровном средиземноморском климате перепады температуры и совсем уж непонятно откуда появившиеся коварные атмосферные осадки типа снега и дождя (как не вспомнить, что у нашего коммунального хозяйства зима каждый год тоже настает совершенно непредвиденно и непонятно откуда?).

На сей раз решили не экономить и частично заменили наружный рускеальский мрамор вставками из более однородного бледно-серого итальянского мрамора "бардиллио", добытого в Тоскане возле Серравеццы.

(Мало кого в интернете интересуют подробности мраморной облицовки. Все больше снимают колонны, золоченый купол или, в лучшем случае, бронзовое истуканье. Ну вот разве что на фоне упомянутого истуканья иногда что-нибудь находится показать. Я глубоко уверена, что уважаемая общественность самостоятельно определит, где за спиною гражданина в хламиде мрамор оригинальный рускеальский тепленько-пестренький, а где более однородный и холодный по тону истинно западный бардиллио.)



Одновременно со стенами возводились и толстенные пилоны, которым предстояло нести на себе купол весом в тридцать тысяч тонн (вообще-то планировалось больше, но Огюст удачно схитрил, о чем позже). К 1836 году возведение стен и пилонов было завершено, и началось сооружение перекрытий.

Примерно в это же время Монферран женился.


Эпизод второй. Как заключаются браки бальзаковских честолюбцев.

К 1835 году Монферран, проживший в дикой России без малого 20 лет, был уже вполне благополучным человеком. История с незадачливым разоблачителем Модюи была давно и прочно замята. Между прочим, Монферрану даже документы на орден Почетного Легиона в конце концов во Франции выправили, так что, как выяснилось, крестик он носил на вполне законных основаниях. И это был далеко не единственный его орден. За Александровскую колонну он, например, кроме 100 тыщ рублей от Николая и пятитысячного ежегодного пенсиона, получил еще и Владимира III степени.

В материальном отношении тоже все было в порядке. Ушли в прошлое и комнатка за портновской мастерской, и "мнимая мадам Монферран" (Вигель), с которой Огюст приехал в Петербург. Что там за женщины были возле Огюста в 1820-е, неизвестно, в 1830 году в церкви Св.Екатерины на Невском состоялось отпевание его пятилетнего сына, умершего от холеры. Поскольку Монферран был в то время неженат, сын у него был от кого-то из этих временных дам.

Теперь знаменитый Монферран жил в собственном особняке на Мойке, 86, купленном у вдовы вице-адмирала Симанского. Отсюда он каждый день ходил пешком к месту стройки собора, всегда безукоризненно одетый, говорят, в белокуром парике (все, что мы знаем о Монферране, говорит, что он был страшно тщеславен, а лысеть он начал, видимо, рано и примирялся с этим еще хуже, нежели Александр I).



"Фасад своего дома он оставил таким, каким был (и остался посейчас) , а на дворовом участке с выходом на Прачечный переулок построил двухэтажный флигель с готической башней. За флигелем разбил сад, высадив в нем померанцевые деревья. Первый двор, атриум, украшали бюсты великих архитекторов; посреди возвышалась античная бронзовая фигура Юлия Цезаря, вывезенная из Рима Демидовым и подаренная Монферрану - ценнейшее, если не самое ценное произведение искусства в его коллекции.
Внутри "жилище каменщика", как, рисуясь, называл Монферран свой дом, было отделано по специальному проекту младшего архитектора Исаакиевского собора Шрейбера с необычайной роскошью. Гостей поражала обширная библиотека, состоявшая из редкостных книг по истории и искусству. Стены в комнатах и залах украшали старинные миниатюры, бронзовые медали XV - XVI веков, картины знаменитых художников прошлого. В огромных застекленных шкафах можно было увидеть ценнейшие коллекции кубков, ваз, блюд, тарелок севрского, нюрнбергского и саксонского фарфора работы лучших немецких мастеров. На полках красовались изящные, тончайшей выработки произведения искусства античности, изделия средневековья - числом около четырехсот - из золота, серебра, бронзы, слоновой кости, дерева. Тут же хранилась мраморная статуэтка Геркулеса, приписываемая Микеланджело, а также бюст самого Монферрана из цветного мрамора - работа скульпторов, занятых убранством Исаакиевского собора.
По словам тогдашнего хранителя Эрмитажа барона Кене, среди сокровищ, скопленных Монферраном, "не было ничего посредственного", а его коллекция древней скульптуры - вторая после великолепного собрания Эрмитажа.
[да, вот так и не меньше]
В такой обстановке Монферран принимал гостей, чаще всего заезжих художников и негоциантов. Однако число приглашенных не превышало девяти - по числу муз: именно это количество лиц, по представлению архитектора, способствовало интимной беседе. Она протекала за столом, уставленным изысканными яствами, и продолжалась до поздней ночи. Зато в дни балов двери особняка распахивались настежь; летом празднества переносились в сад, благоухавший цветами редких растений".


Особняк Монферрана (ныне там обитают композиторы и прочие музыкознатцы).



На вопрос, воровал ли Монферран, надо уверенно ответить - да, воровал. А то. Даже на тысячи пенсиона плюс жалованье архитектора плюс 100.000 подаренных рублей так содержать дом было напряжно. Тем более что означенный дом надо было еще на что-то купить (сам Огюст утверждал, что щедрый царский подарок как раз на покупку и ушел).

Как делать деньги на большой стройке, Монферран отлично знал еще, надо думать, с парижских времен, и вообще он обладал немалым социальным умом. Говорили - и скорее всего, совершенно верно, - что заказы на поставку материалов на стройку получают после немалых взяток Монферрану (что ж, это общепринятая практика и в наши дни). Материалы, предназначенные для Исаакия, тоже щедро использовались Монферраном в собственном доме. И хотя Николай в общем снисходительно относился к подобным покражам великого архитектора ("Ну Бог с ним, с этим Монферраном; пускай себе берет сколько угодно, только бы другим не давал..."), однажды вышел такой скандал, что пришлось назначить расследование: каким образом колонны розового мрамора, заготовленные для приделов Исаакия, оказались в саду монферрановского особняка. Монферран сослался на министра двора, который якобы ему и разрешил взять колонны. Скандал, как и все скандалы, разражавшиеся вокруг Огюста, в конце концов замяли. Колонны остались в саду.

Впрочем, это было несколько позже конца 1835 года, о котором сейчас речь. И вообще, ближе к бабам.

Полагаю, что Огюсту нравились стройные темпераментные женщины, потому что в Россию из Франции он привез именно такую. Случилось это либо в 1834, либо в 1835 г., точнее дату определить не удалось. Во время одной из поездок в родимую Белль Франс Огюст присмотрел некую Элизу Пик де Боннер, цирковую актрису, и привез ее в Петербург, поселив в своем роскошном особняке.

Далее было совершенно по-бальзаковски. Как известно из источников того времени гнусных сплетен, направленных на опорочивание великого архитектора, однажды некая высокопоставленная персона неожиданно посетила дом Огюста в отсутствие хозяина - и наткнулась на циркачку. Хорошо воспитанные люди, впрочем, в таких случаях не выказывают ни малейшего смущения. Более того, способны неслабо вставить шпильку. Когда Монферран вернулся в родные пенаты, гостья немедленно собралась уезжать, но на прощание, сладко (по другим источникам саркастически - но в данном случае это, по-моему, одно и то же) улыбаясь, поздравила Огюста с "милой женой". На чем и отбыла.

Монферран, учуяв, что его служебное положение в опасности, надо думать, вырвал себе от отчаяния последние волосы, наорал на Элизу (возможно, та, как истая циркачка, в ответ побила немножко тарелок и даже о его неопариченную голову), а потом, как у него водится, начал срочно мыслить. В результате чего, взяв побольше денег, он срочно отправился к настоятелю вышеупомянутой церкви Св. Екатерины (между прочим, доминиканцу, они с 1816 года тут проживали) и за щедрое вознаграждение горячими мольбами добился у него брачного свидетельства, датированного 1829 годом. (А если настойчивые прихожане кладут деньги в карман падре, то что последний может поделать?)

Социально умный Огюст знал, что делал. Через несколько дней министр двора Волконский спросил его, действительно ли та, которую он выдает за жену, является его законной супругой. С торжествующим видом ("Алле-оп!") Монферран предъявил министру выписку из церковной книги о своем браке (надо думать, чисто случайно оказавшуюся в его кармане). Впрочем, я думаю, дело было как обычно, то есть очередной скандал вокруг Огюста верхи замяли. А дружественный Монферрану министр двора, шедший в ход, когда надо было оправдать очередную кражу Огюстом колонн, просто публично разыграл на пару с великим архитектором сценку, дабы общество было в курсе ("Монферран! Вы правда женаты?" - "А как же, Петр Михалыч! У меня и справка есть!").

Обмануть, конечно, никого не удалось, но все было шито-крыто. Как обычно в России. А собственно свадьба Монферрана (ну нельзя же было не отпраздновать) состоялась в конце ноября 1835 года, и бывший в курсе католик Дантес 26 ноября 1835 года меж эпистолярной болтовни о последних событиях во французской актерской и кавалергардской гомосексуальной среде пишет своему приемному отцу (и по совместительству любовнику) барону Геккерену и об Огюстовой свадьбе.

Может, Дантес даже на свадьбе и гулял. Не могу сказать точно, так как полным текстом письма, увы, пока не располагаю (публиковать письма убийцы Жоржа у нас как-то традиционно стесняются).

Кстати, через некоторое время венчание Дантеса и Екатерины Гончаровой состоялось в той же самой церкви Св.Екатерины. Детективного сюжета здесь искать не следует - все мало-мальски приличные католики крестились, женились, хоронились и вообще конфирмовались именно здесь. Ибо то был главный и самый престижный католический храм Петербурга.

Image hosting by Photobucket

В качестве бокового сюжета замечу, что хотя первоначальный проект и был тут Валлен-Деламота, руку здесь и Ринальди приложил, о чем свидетельствует знаменитый ринальдиевский цветок на фасаде, перекрещенный с веточкой, - нечто вроде личной подписи Ринальди. Под овальными окошками, видите?



Image hosting by Photobucket

Между прочим, Ринальди был синдиком храма.

Сейчас это опять действующая католическая церковь. А вообще ее закрыли в 1938 году, и была она, как водится, складом (повезло, что не бассейном, хотя бы захоронения не уничтожили). В 1970-х гг. отсюда выселили склады и дирекцию Музея религии и атеизма (оный был неподалеку, кто не помнит - в Казанском соборе), и стали церковь реставрировать, предполагая создать здесь органный зал филармонии (еще до революции церковь славилась своим органом и тем, как он звучал - акустика прекрасная). Однако в 1984 г. бедная церковь выгорела изнутри. Так что в 1992 году ее с чистой совестью передали римско-католическому религиозному объединению (традиционно доминиканскому), которое потихоньку сейчас там что-то и реставрирует.

(продолжение следует)
Tags: Исаакий, Питер
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments