Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Categories:

Александр Архангельский. "Александр I". Серия ЖЗЛ.

Подарок свыше. Замечательная книга. Не могу сказать, что глотается на одном дыхании - но исключительно потому, что то и дело возникает желание подумать и переварить.

Вот, например, после глубокого и простого объяснения той прискорбной ошибки, которую допустила православная церковь в XIX веке, равно как и причин ошибки, хочется взять тайм-аут и, подумав, попытаться переварить и попереживать.


"...патриархальный период российского бытия завершался; вместе с его завершением менялись все привычные пропорции общества. Древняя формула - клирик молится, дворянин служит, ремесленник производит, крестьянин пашет - утратила свою незыблемость.

Как пар отлетает от губ, так от служилого дворянства отлетело дворянство "вольноопределяющееся", занятое тонкими материями духа, законами прекрасного, проблемами человеческих отношений. А из недр народных, из гущи крестьянства выпрастывался городской рабочий люд: мануфактурные, фабричные, горно-заводские потихоньку слипались в снежный ком российского пролетариата. Два роя готовились оторваться от родимой матки: русские интеллигенты и русские рабочие. И одновременно с этим окончательно распалось двуединство славянского и русского "наречий" как двух уровней национального языка, сакрального и мирского, церковного - и светского. Благочестивое купечество и глухое провинциальное дворянство продолжали учить своих детей по славянской Псалтири, но бОльшая часть общества перестала понимать смысл библейских максим, церковной службы, евангельских истин.

По крестьянам это почти не било: во-первых, какая неграмотному разница - по-славянски или по-русски печатается Библия? Да и живое "книжное" наречие города селянину не ближе высокого библейского штиля. Кроме того, простолюдин ценил символическую густоту непонятного, таинственного. Нагромождение церковнославянизмов действовало на него магически, вызывая ужас и трепет, - что, собственно, и требовалось от религиозного переживания. Если же смысл произносимой сельским попом молитвы непоправимо ускользал от молящегося, тот прибегал или к услугам какого-нибудь местного толкователя, премудрого деревенского толмача, или к помощи ложной этимологии, вместо "хлеб наш насущный даждь нам днесь" смело требуя "дай нам есть",а вместо "яко кадило" благоговейно бормоча "яко крокодила".

В каком-то смысле недалеко от неграмотных крестьян ушли выпускники привилегированных учебных заведений. Для них церковно-славянский язык был тайной за семью печатями. В отличие от французского. И не только для них - для многих особо утонченных столичных батюшек тожк...

Что до церковно-славянского, для них это был не просто незнакомый язык (в конце концов, учиться никогда не поздно, было бы желание). Это был чужой язык, пока не мертвый, но уже оставшийся в прошлом. На нем невозможно, противоестественно было обсуждать современные проблемы, вести живые споры о Боге, человеке, вере. Сколько бы ни гневался сухопутный адмирал Шишков на своих непатриотичных оппонентов, сколько бы ни язвил насчет их галломании, сколько бы ни твердил о необходимости "наблюдать Правословие в слоге" и свято хранить память о нераздельном единстве славянского и русского наречий - непоправимое уже произошло, и сам Шишков мог запросто ввернуть славянское слово "прелесть" в значении французского "charmant", не слыша родной этимологии, не чуя "прелести бесовской", "лести вражией". Причем в тех самых статьях, что метили в проклятых галломанов!

Как ни далеко отстояли от молодых образованных дворян молодые необразованные рабочие, их "религиозно-языковые" проблемы были схожи. На поверхности ничто не изменилось; фабричные и заводские как бы по инерции сохранили крестьянскую связь с родной церковью и ее жизнью, отправляли культ, крестились, венчались, молились перед сном и перед едою. Но втайне от самих себя находились с Православием в отношениях "отложенного конфликта" (говоря языком современной социологии). Сама жизнь приучала их задавать вопросы и получать ответы - об устройстве станка, о заработке, о казенном жилье; они не могли довольствоваться дедовским преданием и родовой памятью; в них постепенно вырабатывалась привычка к самостоянью. Чем случайней, тем верней; чем непонятней, тем таинственней - это было не для них, это было не про них. Они внимали не жАру проповедника, но смыслу его слов, ждали убедительных доводов и разговора по существу. Для них ссылка на святоотеческий авторитет сама по себе не служила доказательством, а напоминание о том, что предки наши так жили от века - вызывало сдержанный смешок.

Перевод Евангелия, а затем и Библии, на русский язык... нужен был образованной части России (и ее пролетариату!) как воздух, как первая пробоина в стене, выросшей между ними - и Богом, между их сообществом - и церковной общиной. Даже если они этого сами не сознавали, даже если скрывали это от самих себя.

...Но такое ощущение, что общезначимое дело евангелизации России волновало лишь узкий круг библейских обдеств. Остальных волновало нечто другое. Министерство духовных дел и народного просвещения год от года все больнее било именно по духовным и просвещенным, отвращая их от библейского дела... А большинству тогдашних батюшек проще, привычнее, уютнее было в крестьянской и купеческой среде, чем в рабочей или интеллигентской. Ничего менять было не нужно; все и так шло своим чередом. Крестины, венчание, поминки, слезная проповедь о повреждении нравов; яичко к Пасхе, курочка к Рождеству; морозная радость крещенской иордани; золото яблочного Спаса; тихое ржание освящаемых лошадок; поздравление молодым под медный звон монет и дробное сеяние проса... Правильная, размеренная жизнь, твердая опора общенародной нравственности, прямой путь к небесному торжеству Святой Руси...

...Понять батюшек можно. Крестьяне, купцы, сельские помещики действительно сумели сохранить то, что непоправимо (и в значительной мере по своей собственной вине, из некой "сословной" гордыни) утрачивали рабочие и интеллигенты: неколебимую верность Церкви. Они и пили, и ели скоромное, и воровали, и топорами рубились, и в ереси соскальзывали, - но делали это как-то по-домашнему, привычно. Точно так же, как делали их отцы и деды. Чтобы потом (опять же, как деды и отцы) на коленях приползти к порогу отчего дома раскаяться, исторгнуть поток слез из самого сердца, смириться и снова жить по-старому, до нового срыва в ужасный грех.

Интеллигенты и рабочие никуда не ползли. Они - уходили, рвали нити, что связывают душу с алтарем. Их ереси были совсем иного свойства. А главное, они были социальными подростками, сословиями переходного возраста. С ними было неприятно разговаривать - как неприятно миссионеру разговаривать с племенем людоедов, как неприятно было разговаривать апостолам с упрямыми греками, жестоковыйными иудеями, самодовольными римлянами. Ради них нужно было покидать обжитое пространство, рисковать, пускаясь в тяжкие дискуссии - с первыми о свободе, со вторыми о равенстве. Нужно было постигать ученые премудрости одних и снисходить к невежеству других, становясь одновременно и намного сложнее, и намного проще. (Конечно, имелся и другой способ - сразу и навсегда прожигать непокорные сердца обычными, но преисполненными небесной любви и божественной силы словами; но чудотворство - удел великих святых, а Церковь состоит в основном из людей грешных.) Скажем честно: мало кто тогда понимал это; российское священство, окруженное любящими добрыми чадами, предпочло не трогаться с места, бросив на произвол судьбы угрюмых, упрямых - и пока немногочисленных - пасынков.

Расплата последует не сразу, через поколения.

Сначала расцерковленная, но талантливая, умная, вдохновенная университетская среда переманит на свою сторону поповских сынков и дочек, как Крысолов, уведет их из домашней ограды, слепит из них костяк богоборческого разночинства. Затем промышленный подъем, совпавший с падением крепостничества, расшатает устои крестьянской вселенной и превратит пролетарскую лужицу в громокипящее море. А ближе к концу XIX столетия забытые - не Богом, но Его служителями! - полюса сомкнутся. Утратившие всякую связь с Церковью и возненавидевшие освященную ею монархию, интеллигенты встанут во главе рабочего движения - и произойдет то, что произошло".


Или блистательно объемное исследование вопроса о Федоре Кузьмиче. И вообще, ну наконец кто-то сказал во всеуслышание, что уход Александра с должности, если таковой имел место, есть не подвиг и искупление грехов, а банальное дезертирство с поля боя.

И еще много всего.

Очень рекомендую.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 36 comments