Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Category:

Сюзанна Мэсси, "Павловск" - американка о блокаде, культуре и людях.

"Часто говорят. что жестокая зима стала причиной гибели фашистов, иногда при этом забывая, что ее жестокость убила и многих русских.


Период с ноября 1941 до конца января 1942 был самым страшным из всей блокады. Весь город покрылся толстым слоем льда и снега. Огромные сугробы громоздились на улицах и бульварах, колючий ледяной ветер через разбитые окна задумал снег в больничные палаты, магазины и квартиры. С каждым днем транспорт работал все более и более нерегулярно и наконец встал совсем. Трамваи застыли прямо на рельсах... Седой иней покрыл дома изнутри и снаружи.

Кончилось горючее. Последние порции керосина были выданы в сентябре, и до февраля 1942 года его больше неоткуда было взять. Исчезло мыло. Не было ни тепла, ни света. Анна [А.И.Зеленова, будущий директор Павловского дворца-музея] записывала в дневнике: "В ту первую блокадную зиму мрак поглотил все. Было темно на улицах, темнов домах - а белые ночи казались такими далекими!" Улицы были настолько черны, что люди пробирались по ним с вытянутыми вперед руками, стараясь не столкнуться с другими прохожими или препятствиями. В промерзших насквозь квартирах за разбитыми и заколоченными окнами люди сидели в полной тьме.

Электричество было отключено. Ленинград жил теперь при свете маленьких самодельных коптилок с фитилями, которые шипели и чадили. Работникам Эрмитажа посчастливилось обнаружить на складе запас церковных свечей, а когда свечи кончились, "Полярная звезда", бывшая яхта Императора Александра III, а теперь вспомогательное судно Балтийского подводного флота, снабжало их электроэнергией, для чего сотрудники проложили кабель от корабля к музею. В Исаакиевском соборе Анна и ее коллеги нашли в алтаре лампады и заправили их тюленьим жиром, присланным им из зоопарка. В январе 1942 года от морозов лопнули трубы водопроводов. Пожары, возникавшие при воздушных налетах, теперь приходилось тушить снегом. Ослабевшие люди вынуждены были носить на большие расстояния тяжелые ведра с водой из прорубей на Неве, Фонтанке, Мойке и Карповке.

Были организованы бригады для разборки деревянных домов на топливо, девять тысяч домов были уничтожены. Люди сжигали заборы, мебель, книги - все, что могло служить пищей огню, но все это сгорало, подобно фейерверку, с отчаянной быстротой. Температура продолжала падать. В ту зиму морозы держались сначала на отметке -20 С, а затем усилились до -40 С. Было так холодно, что иногда фашистские самолеты не могли подняться в воздух из-за того, что топливо замерзало в баках. Внутри Исаакиевского собора, возведенного из мрамора и гранита, было так холодно, что Анна записала: "В те с уровые зимы мороз было легче переносить на улице, чем в промозглом холоде собора. Нам приходилось время от времени выходить и стоять под портиком, чтобы согреться".

Ученые работали над проблемой превращения древесины в пищевую целлюлозу, которую хлебозаводы стали добавлять в хлеб с конца ноября. Целлюлоза делала хлеб белым, но придавала ему горький привкус травы. Работники хлебозаводов соскребали со стен и употребляли в производство слои мучной пыли, годами накапливавшиеся на стенах цехов. Каждый мешок, в котором когда-то хранилась мука, был вытрясен и выбит до последней крупинки. В конце концов в ноябре 1941 года в состав хлеба стало входить небольшое количество пшеничной и ржаной муки, в которую добавлялась отвратительная смесь пищевой целлюлозы, льняного жмыха, отрубей, мучных сметок и пыли из мешков из-под муки. Ужасные черные макароны производились из ржаной муки с пятью процентами жмыха льняных семечек. В гавани было обнаружено две тысячи тонн овечьих кишок, все они пошли в пищу. Люди варили из них желе, кипятили телячьи кожи, найденные в сыромятнях, ели водоросли, столярный и рыбный клей и штукатурку со стен - вкусовые ощущения были потеряны. Люди вытряхнули содержимое аптечек и употребили в пищу касторовое масло, вазелин и глицерин. Съели буквально всех кошек и собак. Морские свинки и мыши исчезли из научных лабораторий. Пропали птицы, в том числе чайки и голуби. Крысы покинули город и переселились в солдатские окопы на передовой, где было больше пищи.

Блокада породила высочайший героизм, но также обнажила и самые низменные стороны человеческой души.

...Транспорта не было, и мертвых, без гробов, завернутых в саван из простыней, везли на детских санках, которые стали зловещим символом блокады. Двое-трое родственников тянули санки по темным заснеженным улицам, но часто силы покидали их, и они оставляли свою печальную ношу на полдороге к кладбищу. Трупы грудами лежали вдоль улиц; замерзшие тела, наполовину заваленные снегом, скапливались у кладбищ. В больницах было так много мертвых, что иногда бывало трудно пробраться по коридорам. По улицам ездили грузовики, подбиравшие тела умерших. Трупы поливали сильным дезинфицирующим средством, приготовленным на основе сосновой смолы. Этот запах смерти стоял в морозном воздухе, раздражая ноздри.

...К середине зимы в эксплуатации дороги [Дорога Жизни через Ладожское озеро] принимали участие девятнадцать тысяч человек. Пронизывающие ледяные ветры дули над озером. Столбик термометра опускался до отметки 30-40 градусов мороза. Отряды противовоздушной обороны и пункты регулировки движения, состоявшие из ослабленных и истощенных людей, несли 24-часовую вахту в этих суровых условиях. Фашисты бомбили и обстреливали их - в основном безуспешно; как только бомбы падали сквозь толщу льда и разрывались на глубине, русские тут же устанавливали рядом с воронками длинные шесты с еловыми ветками наверху, и водители объезжали опасные участки стороной. На южном берегу озера советские пулеметчики, спрятавшиеся за снежными укрытиями, несли охрану дороги, лежа на соломенных подстилках, брошенных прямо на лед, с химическими грелками в карманах.

Отчаявшиеся люди пробовали сами перебираться через озеро по коварному льду, и многие замерзали в пути. Такие попытки были позже объявлены противозаконными. За четыре месяца с января по апрель 1942 г. под руководством А.Н.Косыгина под ураганным огнем и бомбежками были перевезын 514.069 человек - в основном старики, инвалиды, женщины и дети. Среди них была и мать Зеленовой. Зеленова записала в дневнике: "Я огорчена до слез. Они пугают меня переводом на работу в Москву". Мать Анны тоже не соглашалась уезжать, и дочери удалось ее убедить, лишь заявив, что она откажется от своего хлебного пайка и умрет от голода.

...По мере того как физические силы оставляли горожан, проявлялась их духовная мощь. В праздничные дни церкви были заполнены людьми. Культурная и интеллектуальная жизнь не угасала, питая дух осажденного города. Музыканты из оркестра Ленинградского радио мужественно продолжали играть в холодных помещениях, кутаясь в овечьи тулупы. Большинство театров были эвакуированы, но театр Музыкальной комедии остался и продолжал давать представления. В декабре артисты, одетые в пальто и обутые в валенки, показали оперетту "Роз-Мари". Не раз бывало, что в антрактах исполнители падали в голодные обмороки. Во время спектаклей то и дело происходили воздушные тревоги, и тогда объявлялся перерыв; зрители шли в убежище, а артисты поднимались на покрытую льдом крышу и занимали свои наблюдательные посты. После окончания спектакля зрители, слишком обессиленные, чтобы аплодировать, просто поднимались со своих мест и молча стояли несколько минут в знак благодарности.

...Во время блокады Анна возглавляла музейный отдел управления по делам искусств при ленинградском исполкоме и принимала участие в проверке работы всех музеев города. Руководитель ГИОП предложил ей присоединиться к группе архитекторов, которая занималась описанием мебели и других художественных изделий, представлявших музейную ценность и находящихся в частных домах, чтобы взять их на учет как подлежащие государственной охране. В темных, промерзших ленинградских квартирах она составляла описи уникальных мебельных гарнитуров. У некоторых известных архитекторов и скульпторов имелись дома такие редкости, как, например, подлинные резные двери петровского времени, прекрасный фарфор, акварели и гравюры. "Это были грустные визиты, - записывлаа Анна. - При тусклом свете "моргашки", как мы называли слабенькие самодельные светильники, владельцы этих уникальных собраний, закутанные в меховые шубы и пледы, изможденные и почти потерявшие силы, многие из них на пороге смерти, показывали мне свои сокровища. "Запишите и это, - обычно говорили они, - все запишите. Им место в музеях. Ведь когда-нибудь наступит нормальная жизнь, и все это снова станет необходимо людям".

Ей приходилось предупреждать владельцев, что как только какой-либо предмет возьмут на учет, его нельзя будет продать и обменять на продовольствие. Она рассказывала, что реакция была такова: "Что вы такое говорите? Разве такую вещь можно обменять на хлеб? Это не просто ценность - это история! Запишите". Во многих квартирах Анну уже было некому встретить.

В один из таких визитов Анне пришлось заносить в список множество архитектурных чертежей, и она была занята дольше обычного. Милиционер из районного отделения, приглашенный присутствовать при проведении инвентаризации, тихо сидел на кушетке недалеко от двери. Когда Анна собралась уходить и подошла к милиционеру, чтобы его разбудить, она увидела, что он мертв.

..."Мы были в ответе за экспонаты, - записывала Анна, - и никому даже в голову не приходило задавать вопрос, стоило ли при создавшейся на фронте ситуации расходовать силы на перетаскивание с места на место вещей, судьбу которых в военное время трудно было предугадать. Мы были твердо убеждены, что спасаем красоту, которая после победы будет еще более необходима людям, чем до войны".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments