Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Зеленова и Павловск в Исаакииевском соборе. Блокада. Начало.

"...16 сентября, когда Анна Ивановна Зеленова, едва дыша после внезапного поспешного бегства из Павловска, сумела добраться до Исаакиевского собора, ни она, ни кто-либо другой не могли представить себе ужасных испытаний, которые предстояло перенести им и их городу. Первой реакцией Анны было чувство облегчения, и первая мысль, пришедшая ей в голову, была: "Теперь павловские вещи лежат в сохранности в подвалах Исаакия, и у меня от души немного отлегло" (С.Мэсси, "Павловск. Жизнь русского дворца").

Да, все только начиналось.

"Те дни были похожи на ужасный сон. Бомбы. Пожары. Я была поражена, что люди прежде всего старались спасти не себя, а то, что было, на их взгляд, наиболее ценно - нашу историю, нашу культурную память: книги, картины, музеи. Больше всего я боялась за свой Павловск" (из дневника А.И. Зеленовой).

"Глубокие подвалы царских дворцов и храмов, возведенных на века из мрамора и гранита, служили лучшей защитой от непрекращающихся бомбежек... Двенадцать обширных подвалов Зимнего дворца, насчитывавшего тысячу сто комнат и залов общей протяженностью в несколько километров, могли вместить тысячи произведений искусства. В одном из них под грудой песка, насыпанного для защиты от взрывной волны, хранились сотни хрупких изящных фарфоровых изделий восемнадцатого и девятнадцатого веков. В течение многих блокадных месяцев более двух тысяч человек жили и работали в подвалах Эрмитажа, и здесь же умирали.
Последние тридцать два ящика с эвакуированными из Павловска художественными ценностями попали в подвалы Исаакиевского собора. Анна не спускала с них глаз все девятьсот блокадных дней. ...В течение всей блокады глубокие подвалы этого монументального храма, возведенного по приказу царей, служили кровом для нескольких тысяч человек. Люди ютились в каждом укромном уголке, в каждой нише. В подвальных помещениях жили вместе со своими детьми хранители и работники музеев Павловска, Пушкина и Петергофа. Оказавшись в городе, они с первого дня были переведены Управлением ленинградскими дворцами и парками на казарменное положение" (С.Мэсси).

"На совещании после захвата фашистами пригородов собравшиеся сотрудники музеев решили перейти на казарменное положение потому, что не были решены все проблемы надежной охраны спасенных ценностей, надо было проверить состояние произведений и качество упаковки в ящиках. Спали здесь же на досках, укрываясь своей одеждой". (А.Елкина).

"В помещениях архива собора они спали, не раздеваясь, на наспех сколоченных нарах. В огромном неотапливаемом каменном соборе было темно, сыро и холодно. Звук шагов по мраморным плитам гулким эхом отдавался в сводчатых потолках. Здесь по соседству с ящиками, наполненными сокровищами из их музеев, в течение долгих месяцев люди жили и работали - и все время отчаянно недоедали. Многих из них здесь настигла смерть. В своем дневнике Анна записывала: "Канцелярия и научная часть разместились у боковых входов в алтарь. Там установили маленькую буржуйку. Мы кипятили на ней воду и подсушивали наш блокадный хлеб. В те дни мы сами распределяли обязанности и решали, чем в первую очередь заниматься. Двумя наиболее важными задачами были инвентаризация и защита музейных ценностей, которые находились на нашем попечении".
В течение первых месяцев бомбежек и артобстрелов они осторожно распаковали и провели инвентаризацию всего, что было вывезено. Анна невозмутимо отмечала, что "текущие дела" часто отвлекали их от научной работы - подразумевая под этими делами, в частности, необходимость подметать после воздушных налетов огромное внутреннее пространство собора и очищать пол от отколовшихся кусочков мрамора, осыпавшейся штукатурки и отслоившейся от сводов краски. Намного труднее была вторая задача - защита.
"Мраморы, изделия из камня, стекла и фарфора были наименее уязвимыми. Их следовало лишь немедленно вынуть из непросушенного сена, которое использовалось в спешке при эвакуации, а потом следить, чтобы они не пострадали от случайных толчков. Изделия из металла и бронзы доставляли больше хлопот - сырость могла вызвать коррозию. Хуже всего было с мебелью - в сырости и холоде клей впитывал влагу, мог отслоиться шпон. Бесценным редким шпалерам и шелковой обивке угрожала плесень" "(С.Мэсси).

"...с наступлением первой блокадной...зимы, когда стены были покрыты инеем, когда на паперти в 35-градусный мороз было теплее, чем в соборе, решили круглосуточно, а затем по ночам дежурить по очереди, чтобы дать возможность остальным ночевать дома, а тем, которые не имели квартир в Ленинграде, поселиться у родственников или у близких друзей" (А.Елкина).

"Бомбоубежища Ленинграда очень различны, но у них есть общее свойство: мало они надежны. Более прочны бомбоубежища в ампирных зданиях, но их немного. Особенно заставляют желать лучшего бомбоубежища общественных зданий. Кино, театры, библиотеки зачастую имеют "закуты", а не убежища. Так, в Михайловском театре, где во время войны действует Театр Ленинского комсомола, освобождена часть подвального помещения, но деревянные переборки делят этот подвал как соты, и при тревоге приток зрителей в бомбоубежище сильно замедляется, как и при отбое. В Филармонии подвал просторен, но перекрытие так тонко, что продолжение концерта можно было бы слушать через потолок, если бы лауреаты отважились продолжать работать во время тревог (что имеет место на заводах). Кое-где публику забивают под лестницу, например, кино "Титан" на Невском. В жилых домах бомбоубежища чаще всего имеются, но не всегда в нужном количестве на район. Кое-где введены даже пропуска, главным образом, женщинам и детям. Как правило, все бомбоубежища страшно сыры и промозглы. Не знаю ни одного с дощатым настилом.
Одна сотрудница, агроном, живущая с нами в бомбоубежище Исаакия, наивно и искренне восклицала: "Существуют же в Лондоне уютные бомбоубежища с коврами и музыкой. Почему бы и нам не создать такое же!" И она создала: у нас были и ковры, и музыка, ею устроенные.
Но в других бомбоубежищах чаще всего смрад, мрак и тоска. А то еще и склока за "лучший" угол. Те, кто потрусливее, устроились жить в подвалах, притащив туда скарб, керосинку, ночные горшки для детей. Дети тают на глазах, в подвальном смраде пребывая. Взрослые по утрам выползают на работу в клочках соломы, в пятнах мела и сырости.
Кто эти люди, добровольно заточившие себя прежде, чем пришла острая необходимость?
На 70% - это малокультурная прослойка населения, которая "привыкла привыкать" и терпит неудобства бомбоубежищ с аханьем, но без отчаяния.
Процентов 15 - это трусливые интеллигенты, которые все время чего-то боятся.
Процентов 10 - это беженцы, другого жилья не имеющие.
И процента 2-3 - это люди, уже подвергшиеся бомбежке" (блокадные записи А.И. Зеленовой).

"В эти дни милиционер Ленинграда работает без передышки - то нужно давать частые разъяснения "как пройти" беженцам из окрестностей, заполонившим Ленинград, то прилагаются бесплодные усилия по регулировке уличного движения - большинство народа идет не по панелям, где нестерпимо узко из-за пристроенных ящиков с песком к витринам и окнам, а шествует по мостовой. В период тревоги работа осложняется строптивыми храбрецами, которые все же шествуют по улице, не желая "укрыться" в ближайшей подворотне. И еще более строптивыми являются вовсе уже не храбрые, но настойчивые в своем упорстве женщины, стоящие в очередях в ожидании "а вдруг чего-нибудь привезут"... Работа милиционера облегчается во время обстрела улиц из тяжких орудий - их звук убедительней милиционерского свистка... Народ начинает прятаться, если нет поблизости убитой лошади, мясо которой тут же под рвущимися снарядами исчезает, как было, например, сегодня на площади Труда" (блокадные записи А.И. Зеленовой).

"Восьмого сентября, во время второго воздушного налета на город... снаряд попал в Бадаевские склады, в которых хранились основные городские запасы продовольствия, и склады выгорели дотла. Мясо, свиной жир, три тысячи тонн муки и две с половиной тысячи тонн сахара вытекли наружу в огне и дыму, покрывая землю скользкой коркой. Через два месяца люди платили на черном рынке по двести рублей за кружку пропитанной сахаром земли... Рабочие и служащие по ночам под артобстрелом пытались собрать остатки урожая картофеля, пробираясь по полю на корточках, прячась в воронках от снарядов, выкапывали картофелины, лежа ничком, и собирали их в кучи. По мере того, как в сентябре и октябре стягивалось вражеское кольцо вокруг города, хлебный паек становился все более скудным. В ноябре он уменьшался трижды, и в конце концов норма иждивенцев и детей стала равной 125 граммам хлеба в день - четыре маленьких ломтика, легко умещавшиеся на ладони" (С.Мэсси).

Впрочем, верхи нашли свои способы экономии.

"В октябре сорок первого года Анне Ивановне и другим руководителям музеев вручили приказ начальника управления Крылова, повторенный в ноябре персонально А.И.Зеленовой распоряжением его заместителя Куренкова, который предписывал немедленно уволить всех, кроме директора и одного научного сотрудника. От этого приказа пострадали сотрудники музеев, сопровождавшие музейные ценности в тыл, но особенно трагичный исход был уготован тем, кто остался в Исаакиевском соборе. Активные попытки обеспокоенных директоров изменить приказ положительного результата не принесли. Очень быстро это привело к трагическому концу: некоторые сотрудники из пригородов, не имевшие в Ленинграде жилья, прописки и даже призрачной возможности найти другую работу, получить хлебную карточку, были обречены на гибель... удалось добиться для них карточек иждивенцев, но это ненамного отдалило конец. Первыми угасали мужчины - здесь же, в Исаакии, возле спасенных ими музейных ценностей.
...Эта трагедия осложнила работу с музейными произведениями, так как директора лишились квалифицированных и проверенных помощников. [Примечание: Анна Ивановна записала выступление Н.Я.Крылова на совещании в Исаакиевском соборе 26 июля 1943 года, когда он персонально стал отвечать за хранение эвакуированных ценностей и сетовал на то, что хранение осложнилось, так как уменьшились штаты.]" (А.Елкина).

Вот об одном погибшем от голода.

"Николай Иванович Фомин, научный сотрудник Музея города, знаток архитектуры, был вынужден занять место сторожа в одном из садов с зарплатой 175 рублей. В декабре 1941 года его не стало" (А.Елкина).

"1 января 1942 года. ...Неотступно вспоминалась мать Н.И.Фомина, встречавшая новый год в комнате с заиндевелыми стеклами, в параличе, лежа на кровати, созерцая все еще не похороненного единственного сына... А она не одна. В эту январскую ночь множество гробов на кладбищах Ленинграда встречали 1942 год запорошенные снегом поверх земли, много свертков без гробов лежали там же, дожидаясь "предания земле" (дневник А.И.Зеленовой).

"Анна Ивановна! В несчастье, которое нас постигло - смерть Н.И.Фомина - я уверен, что поможете соседям матери Н.И. при похоронах. Мать Н.И. лежит больная. Попросите и С.В.Трончинского. Мне очень тяжело узнать о Н.И. Он был ОЧЕНЬ хороший человек, ученый и товарищ. Я болен, но ничего - надеюсь. Крепко жму Вашу руку. А.Черновский. 29.XII-1941". (А.А.Черновский умер в апреле 1942 года).

Без комментариев.
Tags: Павловск
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments