Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Зеленова и Павловск. Блокада, с весны 1942 до зимы 1943 года.

"С приходом первых теплых дней те, кто сумел пережить эту жестокую зиму, стали появляться на улице, щурясь на весеннее солнце. Они были похожи на скелеты, обтянутые тонкой, как пергамент, кожей, едва державшиеся на ногах. Город был усеян трупами, лежавшими повсюду на улицах во льду и сугробах, во дворах. в подвалах и в квартирах, в госпиталях и в церквах. И город, и сами люди покрылись грязью - с декабря не работали прачечные и бани. Возникла угроза эпидемий. Восьмого марта... несколько тысяч истощенных женщин вышли на улицы города и начали убирать лед лопатами и ломами. За март и апрель триста тысяч изнуренных, страдающих от голода жителей, большинство из них женщины, очистили дворы, канализационную систему и улицы города" (С.Мэсси).

Мало кто знает, что альпинистами, которые укрывали шпили и купола, например, шпиль Петропавловской крепости, тоже были в основном женщины.

"...были зарегистрированы лишь единичные случаи заболевания холерой и тифом - обошлось без эпидемий. Объясняли это тем, что микробы не могут жить в истощенном организме. Но дистрофия и цинга были распространены повсеместно. Люди ели траву, крапиву, дикий щавель и выращивали капусту где только возможно" (С.Мэсси).

Есть знаменитая фотография - Исаакий в 1942 году на фоне капустных кочанов, выращенных на месте снятой мостовой, например, здесь http://img-fotki.yandex.ru/get/4600/alexguner2010.15/0_4b555_7f0d3fb9_orig

"Зима была самым тяжелым временем для людей, а весна - самым опасным для предметов искусства, которые, как сказал один из храниителей Эрмитажа, "еще более подвержены заболеваниям, чем живые организмы". В Исаакиевском соборе иней на мраморных и гранитных стенах превращался в потоки воды, которые текли по стенам и полу. В апреле прорвались замерзшие трубы водопровода, и вода залила почти все отсеки подвала" (С.Мэсси).

"...сквозь пробитую бомбой крышу масса талой воды стала просачиваться вовнутрь собора. Пришлось срочно откачивать воду с чердака - 800 ведер по отчетам [высоту Исаакия и где у него чердак все помнят, да?], вытаскивать подтопленные ящики из подвалов наверх и круглосуточно, сменяя друг друга, откачивать бессчетное количество ведер подвальной ледяной воды, выносить и выливать на снег прямо на площади. Крохотная горстка обессиленных от голода и лишений людей круглосуточно выполняла эту карторжную работу" (А.Елкина).

"Сырость осела на мраморе, зеркалах, бронзе. Лепка давала трещины, позолота облезла. Снова необходимо было спасать все сокровища - вытаскивать тяжелые намокшие ящики из подвала и просушивать все, что отсырело. В Эрмитаже фарфоровые и хрустальные светильники и посуда, помещенные в груды песка в подвале для того, чтобы защитить их от сотрясений при бомбежке и артобстрелах, оказались затопленными в грязной жиже. Музейные работники пробирались по темным подвалам, где вода была по колено, осторожно выбирая место, куда ступить, чтобы не повредить хрупкий фарфор. Ощупью обшаривая пространство вокруг себя, они вылавливали из темноты хрупкие чашки и блюдца. Некоторые из тарелок плавали на поверхности, изящные вазы высовывались из воды. Та посуда, в которую забились песок и мусор, погрузилась на дно. Предметы, ранее подвергавшиеся реставрации, расклеились. Все экспонаты потеряли инвентарные наклейки. Прекрасные хрупкие фарфоровые изделия пришлось разложить для просушки на траве в саду. Женщины очистили от грязи и отмыли многие сотни хрустальных подвесок, украшавших светильники.
В Исаакиевском соборе заплесневели шелка и гобелены. Обивка диванов и стульев обросла толстым мохнатым слоем грибковой плесени; вещи выглядели так, будто они обиты не бархатом и атласом, а какой-то отвратительной желто-зеленой цигейкой" (С.Мэсси).

"Когда дни стали теплее и суше, в промежутках между бомбежками и артобстрелами мебель выносили на свежий воздух. Между огромными монолитными колоннами из красного финского гранита стояли диваны с яркой бирюзовой обивкой и столы в стиле Людовика XVI на прямых изящных ножках. При просушке картин их выставляли обратной стороной к солнцу. Между колоннами в несколько рядов натянули веревки, и на них развесили широкие полотнища шелка и вышитых тканей, и открытые портики строгого Исаакиевского собора стали напоминать неаполитанские кварталы. Но никого не удивлял столь нелепый вид храма, и прохожие шли мимо, не останавливаясь. "В те дни, - рассказывала Анна, - жители Ленинграда были погружены в свои заботы. Если они направлялись куда-то, единственным их желанием было добраться туда живыми". Все вещи выставляли на несколько часов на свежий воздух, а затем их приходилось снова заносить в собор.
Чтобы просушить собор изнутри, огромные бронзовые двери широко распахивали навстречу теплому весеннему воздуху. В него тут же врывался порывистый ветер, и сквозняк был таким сильным, что стоящий внутри чувствовал себя как на носу стремительно несущегося корабля" (С.Мэсси).

"Для обследования произведений, изменивших свою сохранность, вызывались консультанты из Государственного Эрмитажа и Русского музея. Часть предметов, в основном картины, была перенесена на руках в Эрмитажные реставрационные мастерские" (А.Елкина).

"Высушены пятнадцать тысяч триста экспонатов" (дневник А.И.Зеленовой).

"Но поставленные друг на друга в целях экономии места в соборе ящики стали мешать правильной циркуляции воздуха, что негативно отражалось на состоянии художественного декора собора. Поэтому пришлось перетаскивать ящики" (А.Елкина).

"Разгрузочной работой пришлось заниматься нам, женщинам, тогда, когда нас без стеснения причисляли к дистрофикам. И все же разгружали, двигали, таскали. Мы были в ответе за экспонаты... это было нашим делом среди многих других ленинградских трудных дел... и никому даже в голову не приходило задавать вопрос, стоило ли при создавшейся на фронте ситуации расходовать силы на перетаскивание с места на место вещей, судьбу которых в военное время было трудно предугадать. Мы твердо были убеждены, что храним красоту, которая понадобится в будущем еще больше, чем до войны" (дневник А.И.Зеленовой).

Из письма А.И.Зеленовой М.А.Легсдайну, директору хранилища музейных фондов в Сарапуле. Ленинград, август 1942 года. "Озеленение. Вот по чему стосковались Ленинградцы за время блокады... Пригороды... недоступны... В Лесной и в Озерки если и идет трамвай, то переполнен людьми, едущими по делу... Сады и парки Ленинграда изрыты щелями, заполнены боеприпасами, обнесены колючей проволокой и изуродованы обстрелами и фугасами. Особенно жаль Летний, где мало чего осталось. В Павильон попал снаряд, барельефы дворца повреждены, насаждения...
Для Лениградцев открыты три сада: при Дворце пионеров, "Буфф" на Фонтанке и "Пятилетка", кусочек Зоосада работает... жаль сгоревших американских гор. Ленинградцы жадно тянутся к каждой былинке - букетик полевой ромашки стоит 50 рублей, один садово-оранжерейный цветок, если он хорош и ярок, - 30 рублей... и продают, и покупают... Зато огородниками стали Ленинградцы завзятыми. Гряды всюду, в каждом сквере, на каждом подоконнике, - капуста, салат, редис. Картошки и луку в Ленинграде нет. Гряды у Казанского собора, гряды у Исаакия, гряды на бульварах и даже... на крышах. Евгения Алексеевна Полякова часто посещала нас, умоляя взять ее хотя бы в охрану - она была безработной. Долго болела цингой и... в мае умерла, оставив огород на подоконниках..."

"3 февраля 1943 года. В Исаакии идет работа по поднятию ящиков с пола на стеллажи в почти абсолютной тьме" (дневник А.И.Зеленовой).

Из письма А.И.Зеленовой к М.А.Легсдайну 22 февраля 1943 года - ответ на его упреки.

"Мною очень и очень учтена та ответственность за сохранность уцелевших экспонатов, которые мы храним, но боюсь, что "человечество", о котором Вы пишете, будет вынуждено... скорбно смириться со многими утратами среди наших экспонатов, переживая их, может быть, так же горестно, как будет переживать утраты человеческих жизней, погубленных блокадой... Одно с другим тесно связано, Михаил Александрович. И вот уж где уместна будет поговорка, что блокада - не наша вина, а наша - беда. Не простят утраты экспонатов зимой 1941/42 года, то есть в самый лютый период блокады, только те, кто прощает Гитлера, а таких, я думаю, не будет... Экспонаты требуют чуткого и внимательного ухода, для которого нужны люди. А за людьми в ту зиму ухода не было. Поэтому не было людей...
Я боюсь быть опять обвиненной в восхвалении, но опять-таки справедливость требует сказать, что за вещами ухаживали от начала их вывоза с места по сегодняшний день - героически. Как их вывозили - Вы знаете, а условия, в которых за ними ухаживали зимой в Ленинграде, Вам тоже известны. При аварии весной качали воду и таскали груз на себе безотказно... Хранительские обходы, наблюдения и записи ведутся добросовестно и тщательно. Многое переупаковано и переучтено. Боролись за каждый ящик, как за ДЗОТ.
...Условия, в которых хранятся ваши вещи, действительно ближе к идеальным, чем наши, ибо нам пока еще трудно мечтать о температуре +10, +11 градусов".

А еще были те, кто себя жалел.

А.Елкина: "Получила Ваше письмо через два дня после получения телеграммы, так меня опечалившей. Не будь телеграммы, получи я только письмо - я очень за вас порадовалась бы. И доехали благополучно, и приняты радушно, и с комнатой наклевывается, но из телеграммы я могла понять, что хотя и есть мед в Сарапуле, но что житье там не сладко". Это выдержки из письма Анны Ивановны к бывшей сотруднице одного из музеев Ленинграда, которая после увольнения из музея в эвакуации была направлена на сахарный завод в Казахстане.
Анна Ивановна, получив паническое послание о невозможности работать и жить в Казахстане - уж лучше умереть, сумела добиться перевода коллеги из промышленного хозяйства в министерство культуры, из одной республики в другую (из Казахстана в Башкирию), решая вопрос в условиях военного времени, действуя в блокадном городе, обивая пороги разных начальников под бомбежками и падая от истощения... добиться перевода коллеги в Сарапул научным сотрудником в хранилище музейных фондов, вывезенных из Ленинграда и ленинградских пригородов. И вдруг снова телеграмма о нежелании жить...
"...Сильные люди часто протягивают руку слабым в момент необходимой выручки, но... не любят длительно нянчить на своих руках и баюкать людей, которым помогли. Они любят иметь руки свободными, ибо руки их в силу кипучести их натур никогда не бывают праздными... Таков и Легсдайн. Он до конца добр, но любит носить обличье сурового и крутого начальника ("не потерплю поблажек"), и в этой роли он действительно бывает труден... Однако важно то, что хотя он нянчиться с Вами не будет, но и погибнуть не даст. Одно могу посоветовать. Необходимо Вам резко порвать со своим пассивно-немощным методом в действиях и поступках. То, что было терпимо (и даже временами мило выглядело) до войны - вся эта Ваша женственная вялость - все это теперь может сыграть с Вами очень злую шутку. Вы уже хлебнули достаточно горя, чтобы допускать в дальнейшем развал в собственной жизни... Нельза так на себя "плювать". Вам необходимо, необходимо взять себя в руки и - прежде всего изменить свои темпы во всем! Особенно это важно в работе. Ведь теперь-то Вы не можете сказать, что это работа не для Вас? Знаю, что и Легсдайн и Дергачева - не дом отдыха, но и не сахарный завод же? Вам необходимо работать у Легсдайна хорошо и четко, особенно обратите внимание на Вашу прославленную рассеянность и иногда... и неряшливость - в смысле умения все разбросать и толком ничего не сложить, а "ткнуть"... Очень хочу надеяться, что все Ваши беды, болезни и горести должны же иметь предел, и пусть этим пределом будет покинутый Вами сахарный завод".

"3 января 1943 года. "Сегодня на улице подхватила падавшую дистрофическую бабушку и накормила ее".
4 января 1943 года. Очень голодна...
6 января 1943 года. Фрицы для сочельника устроили длительный налет с бомбежкой. Опять выли бомбардировщики и свистели бомбы.
9 января 1932 года. Сегодня... настаивала на том, чтобы Крылов возобновил в Смольном ходатайство о награждении наших каким-либо значком отличия. Настояла на включении список Трончинского, Лемус, Чубовой, Вейса, которые эвакуировались. Сегодня ночью опять тревога с безудержной зенитной пальбатней. Хорошо, что мамик в покое, далеко в Джамбуле. В ночь по пять тревог для нее было бы невыносимым.
11 января 1943 года. Врач запретил мне работать. Вечером - в Публичке" (из дневника А.И.Зеленовой).

Без комментариев.
Tags: Павловск
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments