Анна (anna_y) wrote,
Анна
anna_y

Categories:

Зеленова и Павловск. Начало февраля 1944 года.

"Первого февраля 1944 года, через восемь дней после освобождения дворца и всего через пять дней после официального снятия блокады, Анна Зеленова вернулась в Павловск. Вспоминая те дни, она писала:
"Сразу после освобождения пригородов от фашистской оккупации группа художников и работников музеев отправилась осмотреть разрушенные дворцы и парки под Ленинградом. Мы выехали рано, до утренней зари. Нам пришлось ехать кружным путем, так как многие дороги были заминированы".
Первой остановкой была Гатчина. Там они увидели страшную картину разрушения и нацарапанную в насмешку над русскими надпись на голых стенах: Когда Иван придет, все будет пусто.
Они поехали в Пушкин..." (С.Мэсси).

"...при первом нашем коллективном осмотре мы еще успели посмотреть на искалеченные, но еще не уничтоженные залы Камерона - Табакерку, Спальню, Столовую, видели Антикамеры с изрезанными в лапшу плафонами... после вторичного взрыва бомб-ловушек замедленного действия уцелели изо всей внутренней отделки дворца только "часть" большого зала Растрелли да нижний этаж с грудами навоза и обломками коронационных карет, в которых ездили фрицы. Залы первого этажа были конюшней... В городе ни души. Гордо высятся Кагульский обелиск и Морейская колонна. Их вершины фашисты не успели осквернить водружением своей паукообразной свастики в круге, как это было сделано с обелиском Коннетабля в Гатчине. Ироническим обелиском выглядит символ смерти - разъединенные крючки свастики из чугуна на мраморном пьедестале перед Александровским дворцом, где в центральной клумбе устроено кладбище этих бандитов с березовыми крестами... Парк, кажется, не очень пострадал, но вокзал и город разрушены" (из письма А.И.Зеленовой, которое она писала под копирку и рассылала друзьям на фронт и в тыл).

"Анна записала: "Когда я увидела все это, мне стало страшно ехать в Павловск" (С.Мэсси).

О том, как Зеленова впервые оказалась в Павловске после оккупации, существуют два рассказа - самой Зеленовой и Веры Инбер, участвовавшей в той самой поездке "художников и работников музея" по пригородам.

"С художниками и музейными работниками ездила вчера в Дудергоф, Гатчину, Павловск и Пушкин... В нашем автобусе были сотрудницы трех бывших музеев: Павловского, Гатчинского и Пушкинского. И надо было видеть, с какой горечью смотрели они на разрушения... В Павловский дворец я не попала, только смотрела на него издали. Мост через реку Славянку (как вообще все мосты) взорван. Нужно было спуститься с крутого обрыва и пройти по обледеневшим бревнам: мне это было трудно. Но девушка из Павловского музея с такой быстротой сбежала вниз и взобралась на той стороне по ледяной круче, что мужчины едва поспевали за ней. Возвращалась она медленно и была так бледна, что это было заметно даже на морозе. Она рассказала, что от дворца сохранилась только "коробка", то есть внешний силуэт. Внутри - это руина" (В.Инбер. "Ленинградский дневник").

"У Чугунных ворот Росси перед въездом в Павловск разрушены средние колонны, будто через эти ворота вошло в Павловск что-то страшное и разрушающее... Да так оно и есть..." (письмо Зеленовой друзьям).

"У Чугунных ворот водитель спросил: "По какой дороге поедем?" Перед войной этот вопрос был бы бессмысленным. Направо лежал город, налево - парк. Но теперь парка не существовало - на холме был виден силуэт дворца. В городе, казалось, не осталось ничего. Я попросила водителя ехать прямо. Не прошло и минуты, как шофер, резко затормозив, остановил автобус. Большой мост через Славянку перед дворцом был взорван.
Небольшая группа людей вышла из автобуса и остановилась на краю крутого берега реки. "Да, - сказал один из художников, - нам дальше не пройти. Давайте возвращаться". Но Анна Зеленова отказалась... она стала спускаться по склону.
Было скользко, и на обломки взорванного моста было страшно ступать. Когда Анна стала перепрыгивать с одного камня на другой, она вдруг почувствовала, что какой-то мужчина поддержал ее, взяв за локоть. "Обопритесь на меня, - сказал он, - я прыгну первым"...
"Я пробежала мимо павильона Трех граций и служебного крыла дворца, - продолжала Зеленова свой рассказ. - Я заметила лишь зияющие проемы окон. Зрелище было кошмарное". Оказавшись во дворе перед главным фасадом здания, она в ужасе остановилась...
"Было трудно узнать знакомый силуэт здания на фоне затянутого дымом неба. Там, где когда-то возвышался над колоннадой купол, теперь торчало нечто, похожее на широкую красную трубу. Позже я поняла, что это был остов барабана центрального Итальянского зала... и обрубки нескольких колонн беспорядочно клонились в разные стороны, подобно деревьям в лесу, пострадавшим от обстрела. Крыша и вовсе отсутствовала. На стенах, над каждым из окон мрачно чернели языки сажи. Ничего не осталось от привычной симметрии крыльев дворца. Вся северная стена Тронного зала была уничтожена полностью. На ее месте на площадь ниспадал только широкий красный кирпичный "водопад"..."
Подбегая к центральному входу, Анна взобралась на груду обломков обвалившейся крыши, все еще дымившуюся после пожара, а затем, опустившись на колени прямо на пепел, попыталась проникнуть внутрь. Осторожно она перебралась через торчавшую балку в Египетский вестибюль.
"Я увидела, что лестница, ведущая в залы верхнего этажа, осталась невредимой, ее лишь накрыла обвалившаяся кровля. Только легкое потрескивание сломанных деревянных балок нарушало мертвую тишину. На доске, подвешенной на колючей проволоке, готическим шрифтом было выведено: Achtung! Minen!"
У подножия огромных черных статуй, покрытых рубцами от осколков снарядов, лежали мраморные надгробия, приготовленные немцами к отправке. С потолка на фотоаппарат Анны упал как слеза расплавленный кусочек свинца, который она хранила потом всю свою жизнь" (С.Мэсси).

"В тот день, когда "девушка из Павловского музея" навела фотоаппарат, чтобы сфотографировать фасад, сверху на аппарат упало что-то тягучее и горячее. То была капля расплавленного свинца от старой дворцовой кровли. Анна Ивановна назвала ее "слезой дворца". Эта "слеза" всегда лежала у нее в сумке, и, купив новую, она прежде всего перекладывала в нее "слезу". а потом уже документы" (А.Елкина).

"Все уцелевшее сохранилось только в фрагментах. Помпея не выглядела горестней. Высоко над зияющими провалами висят печи Зала Войны с их ликторскими связками и фигурой орла на ядрах и Зала Мира с гирляндами цветов с павлином в венке, который свешивает свою голову к еще дымящимся внизу балкам перекрытий. Словно распятые, стоят прижатые к стене почерневшие статуи времен года Египетской передней. На уровне арийского роста им раздроблены кисти рук, колени, бедра" (из письма Зеленовой друзьям).

"Продолжая свой печальный обход, Анна увидела сквозь проем разбитого окна, что нижний этаж северного крыла дворца был превращен в конюшню со стойлами для лошадей. На паркетных полах лежали груды навоза и сена. Обогнув дворец, она обнаружила, что прекрасная каменная лестница Бренны, ведущая вниз к Славянке, взорвана. Анна попыталась пройти к галерее Гонзаго, но путь к ней был отрезан. Стены библиотеки Росси все еще продолжали гореть. На ее глазах балки трещали в огне и падали. "Гибнут фрески!" - воскликнула она. "Это уже не фрески", - в сердцах ответил ее попутчик, и в его глазах отразилась боль.
Обойдя брошенные танки и груды металла, они увидели сквозь проемы балконов и террасс руины некогда прекрасных залов. Потрясенная этой картиной, Анна отрешенно произнесла:"Мы должны идти, а то они уедут без нас".
"Никуда они не уедут, - мрачно ответил ее единственный спутник, - я шофер" (С.Мэсси).

5 февраля 1944 года Зеленова получила в Управлении культуры приказ о своем назначении директором Павловского дворца.

"Достать транспорт было невозможно, и она решила добраться до дворца пешком. По карте от Ленинграда до Павловска немногим более двадцати шести километров, но в то время основные дороги все еще оставались заминированными, и прямым путем из Пулкова в Павловск было не пройти. Окружными дорогами, обходя заминированные участки, Анна прошла немало лишних километров. Она писала: "Чего только я не видела на своем пути: дороги, разбитые танками, черный от разорвавшихся снарядов снег... мотки колючей проволоки, остатки боевой техники, проступавшие из сугробов, стаи ворон над мертвыми телами. На одном из поворотов я увидела мужчину, стоявшего неподвижно. Приблизившись, я поняла, что это мертвый фашист, которого настигла пуля, когда он пытался перелезть через забор, обнесенный колючей проволокой. Он так и умер, стоя. Его руки лежали на проволоке, указывая на Ленинград" (С.Мэсси).

"Немцы, отступая, заминировали даже игрушки, разбросав их возле домов и дорог. На цоколе ворот Росси стояли новые дамские туфли и детские ботиночки, которые тоже таили смерть. Минами разного действия... буквально было нашпиговано все вокруг... Весь плац был утыкан минами натяжного действия. Анну Ивановну спасло то, что она, ослабевшая после блокады, уставшая от пешых походов из Ленинграда, двигалась в замедленном темпе, очень внимательно смотрела под ноги, обходила бугорки, чтобы не упасть, и перешагивала аккуратно через все проволоки на своем пути, чтобы не порвать свои единственные чулки" (А.Елкина).

"Когда Анна добралась до Павловска, совсем стемнело. Она с облегчением вздохнула, увидев свет в окне здания, где перед войной было почтовое отделение. Теперь это помещение временно использовал исполком Павловского горсовета, состоявший из двух человек, председателя и секретаря. Председателем горсовета была Александра Константиновна Ушакова, в довоенное время уборщица дома отдыха, располагавшегося во дворце. Анна хорошо помнила ее по безумным дням эвакуации ценностей, когда фашисты приближались к Павловску, а энергичная Ушакова объезжала парк на полуразвалившемся мотоцикле и непрерывно убеждала Анну, пока еще не поздно, позволить ей спилить деревья на центральной аллее, чтобы построить противотанковые заграждения" (С.Мэсси).

"- Ну, здравствуй, директор без дворца! - приветствовала меня Ушакова.
- Здравствуй, председатель без города, - кратко приветствовала ее я.
- Что делать-то будешь?
- А ты что?
Оказалось, задача у нас одна и та же - собирать оставшееся и восстанавливать утраченное. Из 1600 домов осталось 211 и те полуразрушены" (из письма А.И.Зеленовой друзьям).

"На следующее утро, когда Анна еще допивала свой чай, Ушакова подсунула ей толстый лист бумаги. "Раз ты работник искусства, напиши-ка мне вывеску для горсовета. Куда же людям идти, если нет вывески!"... Несмотря на протесты Анны, объяснявшей, что она не врач, Ушакова не отпустила ее, пока Зеленова не подготовила для военной комиссии медицинское свидетельство о безопасности употребления воды из ближайших колодцев. "Я тоже не врач, Анечка, - уговаривала Ушакова, - ты только помоги мне взять пробу воды. Раз они потребовали результаты анализа, они не оставят нас в покое". Дальнейшие события Анна описывала так:
"Чтобы не тратить время на пустые споры. я стала послушно выполнять все, что она хотела. Вымыв несколько бутылок, мы обошли с ними колодцы и набрали с полдюжины проб, а затем принесли их в горсовет.
- Куда же мы их теперь направим на анализ?
- Мы сделаем анализ прямо сейчас, - спокойно ответила Ушакова.
Позвав секретаршу, она поставила перед нами оловянные кружки и, наполнив их из бутылки, залпом выпила воду. "Теперь перекурим. Если желудки наши выдержат, выпьем из следующей бутылки".
Они перепробовали воду из всех бутылок, и Ушакова обратилась к своей секретарше: "Теперь составляйте отчет. Проведен анализ воды из колодцев. Раз с нами ничего не случилось, вы можете смело посылать отчет в военную комиссию".
Затем энергичная Ушакова предложила Анне: "Пойдем осмотрим город. Говорят, фашисты перетащили много вещей из дворца в свои штабы. По крайней мере, ты-то сразу узнаешь свои вещи" (С.Мэсси).

И они пошли смотреть.
Tags: Павловск
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments